6. Клэр
Клэр следовало бы знать лучше, чем делать то, что она сделала.
Мало того, что она украла из монастыря, она сделала это ради нее. И за что? Чтобы ее снова попросили уйти.
День, когда она встретила Мирелу, потряс ее до глубины души. Никогда в жизни она не могла представить, что кто-то живет внутри колокольни, тем более женщина. И все же, несмотря на дрожь, пробежавшую по ней, это был не страх, заставивший ее тело трепетать. Это было что-то нежное, опасное и святое в своем неповиновении.
Она не могла перестать видеть ее.
Мирела.
Даже ее имя было музыкой. Прекрасным. И не только это, женщина обладала талантом к искусству, которого Клэр не видела ни у кого. То, как она передавала душу тех, кого рисовала, было... завораживающим.
Клэр помнила ожоговые шрамы на ее руке, шее и щеке. Но она не отвела взгляда. Эти отметины рассказывали историю, и Клэр чувствовала острую потребность узнать каждое слово.
Ей хотелось остаться, спросить, почему она там живет, как долго она заточена в этой холодной башне, как она выдерживает такое одиночество? Клэр едва могла вынести тишину монастыря, хотя была окружена другими женщинами. Она не могла представить, что значит быть по-настоящему, совершенно одной.
Той ночью Клэр не удержалась и сунула пальцы в карман своего одеяния. Она достала сложенный набросок самой себя.
Тусклый свечной свет из коридора скользнул по пергаменту, открывая каждый благоговейный штрих. У Клэр перехватило дыхание. Мирела нарисовала ее с точностью. Ее изумрудные глаза были запечатлены во время пения, темные волосы выбивались из-под вуали, губы приоткрыты в форме песни. Сходство было слишком совершенным. Казалось, Мирела часами изучала ее, запоминала каждую маленькую несовершенность, каждый вздох, и Клэр находила это удивительным.
— За твой голос, — сказала Мирела.
Клэр дрожащими пальцами провела по линиям собственного изображения. Быть увиденной вот так заставляло ее грудь ныть.
Клэр решила тут же, что поможет ей. Она даст ей что-то, что угодно. Но, запертая в монастыре, Клэр не имела многого, что могла бы дать Миреле. У нее было мало своего. Одеяние, пальто, несколько монет, которые ей удалось сохранить. Что она могла бы дать Миреле, что помогло бы ей раскрыться перед ней? Она не возражала бы иметь подругу. Кого-то извне монастыря, кого-то, кому она могла бы доверить не рассказывать ей о своих бедах, если она заговорит о том, что ее мучает в тот момент.
Еда подойдет. Еда всегда сближает людей. Они могли бы разделить трапезу, или Клэр могла бы подарить ей немного в качестве подарка.
В монастыре было много еды. Слишком много, если быть честной. Достаточно, чтобы прокормить весь Париж и раздать нуждающимся, но они никогда этого не делали...
Вот оно. Она даст Миреле корзину с продуктами, которые та сможет съесть. Но Клэр хотела убедиться, что та знает, что подарок именно от нее.
Ей потребовалось несколько ночей, чтобы изучить распорядок сестры Маргарет. Она узнала час, когда та совершала последний обход залов, и момент, когда ее свечной свет исчезал за дверью дортуара. Клэр терпеливо ждала, считая каждый вздох, пока монастырь не погрузился в тишину. Затем, когда мир уснул, она выскользнула из постели и прокралась к кладовой.
Она не воровала. Она помогала.
Ее сердце бешено колотилось в груди, когда она наполняла маленькую корзину свежим хлебом, куском сыра, фруктом и, по наитию, бутылкой красного вина, которое, как она знала, использовалось во время Евхаристии. Она завязала ткань дрожащими руками.
Натянув капюшон на голову, Клэр прошептала безмолвную молитву о прощении, хотя не была уверена, что хочет его. Затем она выскользнула на спящие улицы Парижа.
Город был окутан туманом. В воздухе витал запах дождя. Нотр-Дам снова возвышался перед ней, как и в тот первый раз, когда она стояла перед ним.
Двери были не заперты. Они всегда были открыты для тех, кто искал убежища. Толкнув их, она ступила в огромную тишину собора. Свечи давно догорели до огарков, их тусклый свет мерцал на стенах. Воздух был густым от ладана, пыли и влаги.
Она тихо пересекла неф, ее шаги эхом разносились между скамьями, и поднялась по узкой лестнице к башне. Ее дыхание участилось, пульс стучал в горле. Когда она достигла комнаты Мирелы, она остановилась.
Мирела спала.
Она лежала, свернувшись калачиком на боку, одна рука лежала на груди, лицо наполовину освещено лунным светом, проникавшим через узкую щель окна. Шрамы на ее щеке и шее тускло поблескивали. Губы были слегка приоткрыты, дыхание тихим и ровным.
Клэр замерла, корзина в руках, сердце сжималось.
Ее здесь не должно быть. Она не должна смотреть. Но она не могла удержаться. Мирела выглядела такой человечной, хрупкой и в то же время такой красивой.
Возможно, они смогут пережить этот мир вместе.
Возможно.
Спустя долгое время Клэр отвела взгляд, поставила корзину рядом с Мирелой и спустилась по ступеням, ее пульс все еще трепетал. Она села на скамью вдали от алтаря, ее мысли кружились.
Дева над алтарем смотрела на нее сверху, безмятежная и невозмутимая. Руки Клэр сжались на коленях.
Это было безумие? Что она делала, пробираясь ночью, чтобы принести еду и вино женщине, которую едва знала?
И все же она знала, что сделает это снова.
Она задержалась, глядя на статую, пока тишина вокруг не начала гудеть. Она представила, как Мирела просыпается, находит корзину, даже улыбается. Эта мысль наполнила ее грудь теплом, которого она не чувствовала годами.
Затем послышался звук мягких шагов над ней.
Клэр повернула голову, и там была она. Мирела спускалась, волосы распущены, ниспадали вокруг плеч, как рыжий ореол.
Их взгляды встретились, и Клэр забыла, как дышать...
Сидеть так близко, видеть ее улыбку и говорить рядом с ней, хотя она и сдерживалась. Клэр не винила ее. Она тоже сдерживалась. Но их разговор был приятным; пока, конечно, Мирела снова не оттолкнула ее.
Теперь Клэр бежала по улицам Парижа.
Туман цеплялся за ее плащ, ветер холодил раскрасневшиеся щеки. Воздух стал холоднее, ночь тяжелее. Париж спал под бледной луной, но улицы были не пусты.
На полпути к монастырю Клэр почувствовала тяжесть шагов позади себя. Тень двигалась, когда двигалась она. Скрежет ботинка слишком близко к ее собственному. Она ускорила шаг, и шаги последовали за ней.
Ее пульс бешено забился, когда она свернула за угол к воротам монастыря. Она не осмеливалась оглянуться. Она споткнулась на ступенях, рывком открыла дверь и захлопнула ее за собой.
В безопасности. По крайней мере, пока.
Клэр стояла там, задыхаясь, прислушиваясь, но ничего не было слышно, кроме тишины. Сглотнув, изо всех сил пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, она выглянула в маленькую щель окна.
Ей показалось, что она увидела фигуру, удаляющуюся в туман. Она прижалась спиной к двери, закрыла глаза и впервые позволила себе прошептать тихую молитву благодарности.
Ничего не было.
По крайней мере, она надеялась, что ничего не было.
***
Утро наступило, окутанное дождем. Звук его ударов о старые окна монастыря был мягким. Хотя для любого другого этого звука было бы достаточно, чтобы снова погрузиться в сон, Клэр едва могла расслабиться.
Каждый раз, закрывая глаза, она видела разгневанное и невероятно печальное лицо Мирелы. Она не знала, почему ее печаль так сильно ее беспокоила, почему тот факт, что она была заперта, так на нее влиял, но это было так. Ей не хотелось думать, что тот, кто держал ее там, делал это из-за ее внешности.
Нечего было скрывать. Мирела была привлекательна так, как Клэр не могла объяснить. В ее глазах Мирела была женщиной. Молодой женщиной с талантом к рисованию и такой глубокой печалью, которую нужно было стереть. Но как? Кроме как предложить ей дружбу и товарищество, что могло бы сделать такую женщину, как Мирела, счастливой?
Вздохнув, она заставила себя уснуть. Она будет волноваться о Миреле завтра, а не сегодня.
Когда она уже начала засыпать, дверь открылась.
— Сестра Клэр.
Мать Беатрис стояла в дверях, ее выражение лица было нечитаемым, прядь седых волос выбилась из-под вуали. Позади нее сестра Маргарет маячила, как тень, ее глаза светились удовлетворением.
— Иди за мной, — сказала Мать Беатрис.
Кровь Клэр застыла. Она молча поднялась и последовала за ней по коридору. Они дошли до кабинета Матери Беатрис, маленькой комнаты, пропахшей свечным дымом и промокшим насквозь пергаментом. Одинокое распятие нависало над столом.
— Садись, — сказала Мать Беатрис.
Клэр стояла неподвижно. Конечно, она знала, почему ее позвали, но ей нужно было придумать оправдание. Ложь. Что-то. Только когда бровь Матери Беатрис приподнялась, она очнулась от происходящего. Она подчинилась и села, стул скрипнул под ее весом.
Сестра Маргарет закрыла за ними дверь, и в глубине желудка Клэр закипал гнев. Какова бы ни была причина вызова к Матери Беатрис, Клэр была уверена, что Маргарет имела к этому какое-то отношение...
Мать Беатрис сложила руки на столе.
— Сестра Маргарет говорит, что нашла твою кровать пустой прошлой ночью.
Конечно.
— Я... — начала Клэр, но ее горло сжалось. Смесь гнева и страха перекрыла ей дыхание. Она едва могла дышать.
Взгляд Матери Беатрис был спокоен, непоколебим.
— Ты отрицаешь это?
Клэр медленно покачала головой.
— Нет, Матушка.
— Тогда, возможно, ты захочешь объяснить, где ты была в такой час.
Воздух стал тяжелее. Клэр уставилась на свои сложенные руки, ища ложь.
— Мне приснился кошмар, — мягко сказала она. — Я проснулась в испуге и бродила по коридорам, чтобы проветриться. Должно быть, я бродила дольше, чем думала.
Мать Беатрис ничего не сказала. Тишина между ними становилась невыносимой. Где-то в монастыре пробил колокол. С каждым ударом грудь Клэр сжималась до удушья. Она не умела хорошо лгать, но надеялась, что этого будет достаточно.
Наконец Мать Беатрис откинулась на спинку стула.
— Ты не так давно с нами, сестра Клэр, но я уже чувствую в тебе беспокойство. Скажи мне, это действительно был кошмар, который вывел тебя из постели, или это была тяжесть сомнений?
Клэр нахмурилась и подняла взгляд от рук на Мать Беатрис.
— У меня нет сомнений в моей вере, Матушка, — сказала Клэр.
— Нет? — Глаза Матери Беатрис смягчились, но лишь слегка. — Ты не была воспитана в одеяние церкви. Твои родители, как я помню, были... бедными людьми. Несчастными. Нередко такие семьи отдают дочь в монастырь, когда нет приданого для замужества.
Живот Клэр скрутило. Слова были правдивы, но слышать их вслух было больнее, чем следовало. Она не кивнула и не согласилась, она просто смотрела на пожилую женщину.
Мать Беатрис продолжала:
— Многие девушки приходят сюда потерянными, злыми и бесцельными. Но я должна знать, что ты не среди них. Что ты не... — она замолчала, как будто подыскивая слово. — Бродишь.
Клэр заставила себя поднять подбородок.
— Я не потеряна.
Мать Беатрис изучала ее долгим, тяжелым взглядом.
— Тогда скажи мне, сестра. Что ты находишь в Нотр-Даме, что делает твое сердце таким беспокойным?
Клэр колебалась. Она почти слышала хриплый голос Мирелы в своем сознании. Она снова увидела рисунок; свое собственное лицо, переданное через чужие глаза. Она слегка повернулась к двери, гадая, в безопасности ли подарок Мирелы.
Снова повернувшись к Матери Беатрис, она изучала пожилую женщину, гадая, какова была бы ее реакция, если бы она сказала правду. Если бы она сказала ей, что то, что делало ее сердце беспокойным, было другой женщиной, которая, казалось, так же нуждалась в спасении от своего одиночества, как и она сама.
— Я люблю служить Господу там, — сказала она наконец, выравнивая голос. — Мне нравится, как звучит мой голос в Его доме. Я чувствую себя близкой к Нему, когда пою.
Мать Беатрис наклонила голову, скептически.
— Ты поешь для Господа.
Губы Клэр приоткрылись, прежде чем она смогла остановить себя.
— Да... и для тех, кто слушает.
Брови Матери Беатрис сошлись на переносице.
— Тех, кто слушает?
Пульс Клэр участился.
— Колокола, — быстро солгала она. — Их эхо разносит мои песни по городу. Я представляю, что даже им нравится иногда слушать музыку, кроме своей собственной.
На мгновение воцарилась только тишина. Затем Мать Беатрис вздохнула, долго и медленно.
— Сестра Маргарет беспокоится, что ты можешь быть... отвлечена.
— Уверяю вас, Матушка, я не отвлечена.
Мать Беатрис, казалось, искала трещины в ее самообладании.
— Хорошо. Но ты простишь меня, если я больше доверяю инстинктам сестры Маргарет, чем твоим заверениям. Я видела, как многие женщины колебались, когда искушение шептало.
Верхняя губа Клэр дернулась. Ее взгляд скользнул от Матери Беатрис к женщине позади нее, чья улыбка расширилась, когда их глаза встретились.
— Я бы не доверяла тому, кто любит причинять боль другим своими словами. «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст; это оскверняет человека», — сказала Клэр, в последний раз поворачиваясь к Матери Беатрис. — Я не поколеблюсь, Матушка.
Мать Беатрис сузила взгляд, и, как бы сильно Клэр ни хотела отвести взгляд, она стояла на своем. Вздохнув, Мать Беатрис махнула рукой.
— Можешь идти.
Облегчение захлестнуло ее грудь. Она встала, пробормотав вежливое прощание. Она окинула Маргарет взглядом с головы до ног, прежде чем выйти в коридор. Когда дверь за ней тихо закрылась, она выдохнула, прижимая руку к горлу.
Искушение. Мать Беатрис произнесла это слово так небрежно, но Клэр почувствовала, как оно осело в ее груди. Потому что она была искушена. Не грехом, а мучительной тоской, от которой она не могла избавиться.