2. Клэр

Клэр не была благочестивой женщиной, и никогда не притворялась ею. Она не была ни святой, ни молчаливой, и уж точно не послушной. В своем собственном сознании она была позором, обреченным на церковное служение не по божественной воле, а по бедности.

Рожденная у набожных, но бедных родителей, Клэр выросла без роскоши, только в бесконечных молитвах. Ее родители ходили в церковь с опущенными головами и пустыми руками, умоляя о плодородной почве и милости, которая никогда не приходила.

Их урожаи были не такими обильными, как в прошлые годы, и когда они заметили недостаток монет, отчаяние охватило их.

Ее братья служили алтарниками, один за другим.

Матео, старший, носил это звание как знак чести, пока не достиг совершеннолетия и не взялся за плуг.

Лайам, младший, продержался месяц, прежде чем отказался возвращаться. Он никогда не говорил почему. Клэр видела страх в его глазах и синяки, которые ее отец игнорировал. Что бы ни преследовало его у того алтаря, он предпочел отцовский гнев прикосновению священника.

Когда оба сына были потеряны для благочестия, все взоры обратились к дочери.

Это началось с шепота, сдержанных перешептываний о том, что было бы лучше, если бы у них не было дочери, как это было невыгодно держать ее. Как они заплатят за приданое? Кто захочет такую дочь, как Клэр? Непослушную девушку, которая заботилась только о себе.

Вот где они ошибались. Клэр заботилась о других слишком сильно для собственного блага. Достаточно, чтобы позволить себе увидеть, что ее родителям нужна она для их собственного спасения. Если само ее существование мешало им жить комфортно, то она станет жертвенным агнцем, если это будет означать их счастье.

Клэр все еще помнила тот вечер за кухонным столом. Она помнила мерцание догорающей свечи, передник матери, накрахмаленный мукой, ее слезы, катящиеся по щекам, как тонкое напоминание о том, что, возможно — просто возможно — ее мать заботилась о ней.

— У нас нет денег, Клэр. Нечего предложить твоему будущему мужу, — сказала ее мать. Ее отец сидел молча, запах земли и пота прилип к его кулакам на столе, его глаза не могли встретиться с ее. — И я не думаю, что какой-либо мужчина захочет женщину без приданого...

Как будто Клэр когда-либо хотела принадлежать какому-либо мужчине.

Она видела, что значит брак в ее доме. Брак означал отцовский гнев, молчаливую покорность матери, синяки, выдаваемые за несчастные случаи. Она видела жестокость Матео по отношению к его «возлюбленной». Если это была любовь, она не хотела ничего из этого.

Для нее любовь была чем-то мягким и нежным, ласковым прикосновением к израненной душе, обещанием быть рядом, несмотря ни на что. Любовь была свободой, удовольствием, теплом...

Любовь означала быть увиденной, понятой и желанной, независимо от того, что видел другой человек.

Это была та любовь, которую она хотела, а не уродство, которое она видела в своем доме с родителями и братьями.

Но ее мнение мало что значило, так как они уже решили ее судьбу.

Монастырь.

Она должна была служить Богу, раз ни один мужчина не хотел ее.

И все же, иногда поздно ночью, Клэр задавалась вопросом, не было ли у их решения другой причины. Она всегда любила петь и танцевать так, что это бросало вызов ее родителям.

Однажды они застали ее на деревенской площади, танцующей босиком под музыку проходящих путешественников. Кочевники, назвал их отец, плюнув на землю. Там, где ее отец видел злодеев, воров и блудниц, Клэр видела свободу.

Их тамбурины звенели, их смех разносился по воздуху, и одна женщина с золотыми браслетами обернула шарф вокруг бедер Клэр, когда она кружилась. На мгновение она почувствовала себя свободной. Она чувствовала, что принадлежит этому месту. Она отдала бы все, что когда-либо знала, чтобы снова испытать это чувство и быть окруженной им.

Но когда отец нашел ее, радость на ее лице сменилась страхом. Шарф был сорван с ее тела. Позор на его лице был хуже любого избиения. С того дня она знала, что они боялись не за ее душу, а за ее свободу. Они предпочли бы похоронить ее за стенами монастыря, чем видеть, как она становится одной из них.

Иногда она задавалась вопросом, любили ли ее родители когда-нибудь вообще, или только идею ее души как еще одного подношения, чтобы купить благосклонность Небес. Ночные поцелуи матери прекратились после объявления о ее уходе. Ее ласковые «спокойной ночи» сменились молчанием. Клэр хотела думать, что это был акт милосердия, чтобы облегчить расставание, чтобы она не скучала по ней.

Но это было нелегко. Не для нее.

Она помнила, как целовала родителей на прощание у ворот Монастыря Параклет. Стены здания были высокими. В нем были разбитые окна, и Клэр знала, что зимой через них проникнет холод. В коридорах пахло плесенью, и хотя еда была не такой уж плохой, она чувствовала себя чужой.

Если снаружи было плохо, внутри было еще хуже. Там было так много женщин, отвергнутых миром. Это были нежеланные дочери, любовницы, пойманные и наказанные, женщины, которые любили других женщин втайне и теперь молились о прощении, которое никогда не придет.

Их держала там не святость. Это было выживание.

Дни сливались в один, тихие и безвоздушные.

Клэр задыхалась не раз, просыпалась среди ночи от ночных кошмаров о том, как тьма поглощает ее, о веревках, обвивающих ее так туго, что она не могла пошевелиться... Ей нужно было утешение, что угодно, что вырвало бы ее из новой святой тюрьмы, от женщин, которые боялись говорить вслух — так же, как и она.

Она не знала, кому доверять. Все они вели себя так, будто были благочестивы, будто их связь с Богом была настоящей, а все остальное — фальшью, игрой, чтобы выжить. Каждый день Клэр смотрела на дверь монастыря с тоской, разъедающей ее изнутри. Она хотела уйти. Она хотела бежать, но куда? Назад к родителям? Чтобы они до последнего вздоха тыкали ей в лицо тем, какая она никчемная дочь? Присоединилась бы она к путешественникам?

С каждым днем она клялась, что сойдет с ума, если они не покинет стены монастыря, но тут пришло объявление.

Мать Беатрис сказала, что они посетят Нотр-Дам.

Впервые за несколько месяцев Клэр подняла глаза к Небесам с благодарностью. Она так устала от уныния внутри Параклет. Все, что не было монастырем, стало бы глотком свежего воздуха.

Она почти не спала ночью накануне. Ей хотелось увидеть, что внутри святого здания. Она помнила, как приехала в Париж, проходя мимо него по пути в монастырь.

Она обратила внимание на две огромные башни, возвышавшиеся над Парижем, словно стражи. Снаружи город был прекрасен, но ничто не могло подготовить ее к тому, что она увидела внутри.

Солнечный свет проникал сквозь витражи, разбрасывая свет по камню. Воздух пах воском и ладаном. Он был насыщенным, удушающим и, конечно же, святым.

Она никогда не видела внутреннего убранства вживую. Она слышала только истории, которые рассказывали некоторые путешественники, проходя через ее деревню, и то, что она прочитала о Нотр-Даме в нескольких взятых взаймы книгах. Слова стали ее спасением. Она хотела написать родителям, сказать им, что все еще думает о них, что все еще любит их, вопреки здравому смыслу, но так и не сделала этого. Она не знала, как отреагирует, если напишет им, а они никогда не ответят.

Посещения собора стали еженедельными паломничествами. Для большинства сестер это было благочестие. Для Клэр это был кислород. Вскоре они решили организовать хор, и Клэр была более чем готова стать его частью.

Когда Клэр пела, ее голос разносился по собору. Она пела не для Бога, а чтобы заполнить пустующую тоску своего одиночества. Она пела, потому что тишина и одиночество стали невыносимыми.

Другие монахини хвалили ее тон; даже строгая сестра Маргарет позволяла ей небольшое соло каждую неделю. Когда Клэр пела, мир, казалось, замирал. Стены собора слушали.

Для любого другого человека идея о том, что здание слушает, показалась бы безумной, но каждый раз, когда Клэр заканчивала песню и поднимала взгляд к аркам, она замечала мелькание движений и теней там, где никого не должно было быть.

Не раз тихий шорох наверху заставлял ее сбиваться с пути, пока сестра Маргарет резко не дергала ее за рясу, чтобы привлечь внимание. И все же она не могла избавиться от ощущения, что за ней наблюдают.

Она пыталась не обращать на это внимания. Может быть, это было животное. Крыса или голубь, пробравшийся в церковь. Но однажды, когда последние ноты хора затихли, она увидела рыжие волосы, исчезающие за колонной высоко наверху.

У Клэр перехватило дыхание.

Сестра Маргарет говорила о чем-то, чего она не могла расслышать. Она не обращала внимания на то, что говорилось, а следила за движением над собой.

— Сестра Маргарет, — прервала она, перебивая другую монахиню. — Здесь есть кто-то еще сегодня?

Пожилая женщина одарила ее уничтожающим взглядом, прежде чем взглянуть на алтарь. 

— Да, сестра Клэр. Конечно, кто-то есть с нами. Он всегда с нами.

Клэр раздраженно цокнула языком и покачала головой.

— Я имею в виду настоящего человека! — выпалила Клэр и тут же пожалела об этом.

Другие монахини ахнули, их одежды зашелестели, глядя на нее так, будто она призвала самого Сатану.

Клэр выдавила дрожащий смех. 

— Я только хотела сказать, может быть, рабочего... на стропилах?

Бровь сестры Маргарет нахмурилась еще сильнее, ее глаза похолодели.

— Здесь больше никого нет, — резко сказала она.

Клэр выдохнула с облегчением, что сестра Маргарет не стала допытываться. Она была известна как ябеда, поэтому Клэр надеялась, что она не доложит о сказанном настоятельнице Матери Беатрис. Тем не менее, тяжесть невидимых глаз все еще ощущалась, и Клэр покосилась вверх.

Когда сестры выходили, Клэр снова повернулась к высотам собора. Она найдет способ подняться по этим ступеням, чтобы увидеть, кто — или что — наблюдало за ней.

Потому что, кем бы это ни было, Клэр была уверена в одном: это был не Бог.