1. Мирела

Каждый день Мирела звонила в соборные колокола, исполняя свой долг перед Богом, которого она втайне презирала.

Со своей высокой башни она была свидетельницей Его небрежения. Она наблюдала, как набожные стояли на коленях, пока их колени не синели от холодного камня, их слезы сверкали в свечном свете церкви, их молитвы возносились дрожащими языками. Они умоляли о чудесных исцелениях, о плодородных полях, о милости к своим детям и мертвым. Некоторые искали прощения за грехи, которые шептали только Ему, за преступления против других, против себя.

И хотя они молились, Он никогда не слушал.

Но она слушала.

Со своего насеста среди колоколов Мирела видела все. Она видела, как двери открывались и закрывались, словно рот, глотающий печаль. Она видела дрожащие руки, гладящие мраморных святых, которых она отмывала по ночам. Она видела, как вера трескается под отчаянием.

Они верили, что Он смотрит.

Они ошибались.

Это ее глаза следили за ними, ее сердце сжималось от каждого всхлипа. Горе, поднимавшееся по стенам собора, оседало у нее в груди, душило ее, пока ей не приходилось отворачиваться.

Мирела подавляла в себе желание спуститься, собрать скорбящих в свои объятия, дать им утешение, о котором они молились. Вместо этого она цеплялась за стропила в тишине, пока не затихал последний крик, а затем кралась обратно в свою башенную камеру, босиком по холодным камням.

Воздух был густым от ладана и пыли. Голуби гнездились в балках, и их помет пачкал ее юбки, как бы часто она ни оттирала их. Она привыкла к вони набожности и тяжести святого.

Ее камера была узкой могилой из соломы и огарков свечей. Стены были усеяны рисунками погибших, святых, горожан, которых она видела с колокольни.

Она ждала там его. Судью Клода Феррона... Ее хозяина, ее хранителя. Она ждала звука его шагов на скрипе лестницы.

Когда приходил Мастер Феррон, он приносил еду, воду, свечи и одежду. Он называл ее своим дитя, своим маленьким чудом. Все, что он просил от нее, — это чтобы она оставалась в колокольне.

Иногда он приходил злым, его голос был тяжелым от груза греха и бессонницы. Он никогда не бил ее, но его руки были более грубыми, чем нежными, когда он говорил с ней. В другое время он был нежен, проводил рукой по ее волосам, целовал ее в лоб, говорил о Божьей благодати.

Мирела никогда не знала, какой человек поднимется по этим ступеням при каждом визите. Оба приводили ее в ужас.

И все же она говорила себе, что он хороший человек. Единственный, кого она знала. Когда ее отец вышвырнул ее в ночь, Феррон взял ее к себе. Он кормил ее, одевал, дал ей дом, когда никто другой не хотел. Даже такое изуродованное создание, как она, получило цель.

Чего еще она могла просить?

Она звонила в колокола. Она мыла полы. Она оставалась скрытой. Это было все, что он требовал, и все, что она знала за свои двадцать лет жизни. Она пыталась подчиняться, но одиночество причиняло ей боль внутри гораздо сильнее, чем голод.

Сегодня, когда деревянный пол заскрипел, Мирела надеялась, что наступил один из тех хороших дней.

Когда шаги стали ближе, все тело Мирелы застыло. Шаги были едва слышны, но она узнала их мгновенно, так как привыкла слышать их приближение. Ее спина выпрямилась, дыхание перехватило в горле, когда она повернулась к двери. Она вытерла руки о штаны, хотя они уже были чистыми, и встала там, где, как она знала, он предпочитал ее видеть.

Дверь открылась без предупреждения, и судья Клод Феррон вошел в камеру так, будто весь собор принадлежал ему.

Он был высоким, с широкими плечами. Его темные одежды всегда были безупречны. Его волосы были тронуты серебром на висках, что придавало ему ложную мягкость старости и мудрости. Его глаза были острыми и беспокойными, они сканировали комнату, словно выискивая изъяны.

В этой тишине его взгляд упал на стены. Окинув взглядом рисунки Мирелы, Феррон издал неодобрительный вздох.

— Сколько раз я говорил тебе не тратить время впустую, — сказал Феррон, его голос был холодным, но не сердитым. Может быть, сегодня все-таки хороший день.

— Я... — она сглотнула. — Я закончила свои обязанности, Мастер. Колокола звонили вовремя. Полы чистые.

Он подошел к стене, снял лист бумаги для рисования с гвоздя. Он взял один конкретный рисунок голубя, которого она видела на днях. Ей понравилось, как получился тот рисунок. Она думала подарить его ему в надежде, что он его примет.

Как раз когда она собиралась встать прямо и взять рисунок со стены, он снова повернулся в сторону и заметил другой рисунок, на этот раз танцующей пары.

Все его поведение изменилось. Из его груди вырвался рык, и Мирела опустилась обратно на землю, стараясь казаться маленькой.

Феррон взял рисунок, молча изучал его секунду-другую, а затем разорвал его пополам.

Мирела отшатнулась.

— Это, — сказал он, бросая испорченную бумагу к ее ногам, — есть потакание своим желаниям. Ты слишком долго смотришь вниз на мир и начинаешь жаждать его.

— Я не жажду его, — быстро прошептала она, качая головой, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Но она заметила, когда Феррон повернулся к ней. Она подняла взгляд только для того, чтобы увидеть, что его выражение лица сменилось с гнева на разочарование.

— Не лги мне, — сказал он. — Я спас тебя из огня. И вот как ты отплачиваешь за Божью милость?

Ее грудь сжалась.

— Я благодарна, — сразу же сказала она. — Я молюсь каждую ночь. Я благодарю Его. Я благодарю тебя. — она солгала. Она не молилась. Она не могла заставить себя благодарить Бога, который держал ее взаперти, который отдавал ее на милость человека, который не дал ей эмоциональной силы уйти... выйти... жить.

Феррон был доволен ее словами. Перемена была одновременно мгновенной и ужасающей.

Он шагнул ближе, его рука поднялась, чтобы пригладить ее волосы от лица. Его прикосновение задерживалось слишком долго, когда его пальцы коснулись края ее изуродованной кожи.

— Мое маленькое чудо, — пробормотал он. — Тебя так легко сбить с пути истинного. Он подошел ближе, достаточно близко, чтобы поцеловать ее в лоб.

Мирела стояла совершенно неподвижно, глядя в каменный пол.

— Ты должна помнить свое место, — продолжал он нежно. — Мир внизу не для тебя. Ты была пощажена не просто так.

Его хватка на ее плече усилилась, ровно настолько, чтобы напомнить ей, что милость обусловлена.

— Ты принадлежишь этому месту, — сказал он. — Мне. Наблюдая. Каясь. Будучи полезной.

— Да, Мастер, — выдохнула она.

Феррон отпустил ее и отвернулся, проигнорировав тот факт, что она снова застыла от страха, боясь даже дышать. Он остановился у двери, еще раз оглянувшись.

— Ты в безопасности, потому что я это позволяю, — сказал он. — Никогда не забывай об этом.

Мирела кивнула, когда дверь закрылась. Она медленно опустилась на пол, ее ноги подкосились.

Когда он ушел, тишина снова овладела ею. Она давила на ее ребра, пока она не зашептала камням, просто чтобы услышать голос. Она говорила с собой, со святыми, с голубями, с горгульями...

С высоты колокольни она слушала молитвы других и запоминала их слова. Она подражала чтению священников, урокам монахинь для детей. Ее голос стал эхом мира, которого она никогда не касалась, который видела только с краев снаружи колокольни.

Иногда она мечтала выйти за двери собора. Она представляла себе солнечный свет, не отфильтрованный витражами, ветер, не пропитанный ладаном, лица, не искаженные жалостью. Но она никогда не осмеливалась.

Феррон говорил, что мир осудит ее, будет насмехаться над ней, содрогнется от ее шрамов. Правая сторона ее тела несла на себе следы огня, жестокого крещения, отнявшего у нее мать и половину зрения. Он сказал ей оставаться в башне, где никто не причинит ей вреда, и она поверила ему.

Пока вера не начала трескаться.

Пока желание увидеть мир не перевесило страх перед ним.

Ее единственным утешением в растущем одиночестве был хор. Их гимны поднимались, как голуби, сквозь стропила, наполняя пустой воздух чем-то прекрасным. Она закрывала глаза и позволяла голосам уносить ее туда, куда не могли ступить ее ноги.

Однажды утром, когда солнечный свет коснулся шпилей, а ее желудок скрутило от голода, Мирела услышала среди них новый голос.

Он был вызывающим и душераздирающе человечным.

Это был ее звук.