3. Мирела

Мирела никогда раньше не видела эту монахиню. Должно быть, это была новая. Со своего наблюдательного пункта она вела тихий счет всем, кто приходил в Нотр-Дам, запоминая лица и имена. Она знала каждую монахиню, которая приходила, каждого священника, каждого кающегося. Но эта ускользнула от ее внимания, возможно, потому что голод притуплял ее сосредоточенность уже несколько дней.

Однако сегодня она ее услышала.

Голос монахини вытянул Мирелу из ее теней, подтягивая ближе к алтарю, все еще скрытую за колонной, с дыханием, застывшим между благоговением и болью. Голос был непохож на другие. Он был чистым, но тяжелым, пронизанным горем, иногда дрожащим от оставленности. Каждая нота, казалось, расцветала из боли, а не из благочестия.

Он взывал к сердцу Мирелы, побуждая его проснуться. Какая печаль могла жить внутри женщины, которая поклялась Богу? Если она жила под Его крылом, почему она звучала так одиноко?

Мирела подкралась ближе, ее босые ноги бесшумно ступали по камню. Мелодия прокатилась сквозь витражи и проникла в ее кости. На мгновение она позволила себе закрыть глаза; звук смягчал каждую рану, которую она когда-либо носила. Ее шрамы не ощущались тяжелыми на коже, голод в животе уменьшился, и на минуту она позволила себе плыть по течению.

Затем музыка прекратилась.

Глаза Мирелы распахнулись и увидели, что монахиня смотрит вверх, ища. Их взгляды встретились на кратчайший миг, прежде чем Мирела ахнула и исчезла обратно за колонну. Ее пульс гремел в горле. Она вжалась в тени и ждала, не смея дышать.

Она услышала голос монахини снова, уже не поющий, но говорящий с сестрой Маргарет. Мирела хорошо знала Маргарет. Это была озлобленная женщина, полная пустых молитв и ядовитых вздохов. Мирела видела таких, как она, в соборе снова и снова. Из тех, кто весь состоит из долга и никакой веры.

Мирела слушала, сердце колотилось так громко, что она едва могла разобрать слова. Когда наконец она успокоилась, она уловила имя монахини, слетевшее из уст сестры Маргарет.

Клэр.

Простое имя. Мягкое, как голос этой женщины.

Миреле оно понравилось.

Она взглянула снова как раз в тот момент, когда Клэр нахмурилась из-за чего-то, что сказала сестра Маргарет, ее губы сложились в маленькую недоверчивую гримаску. Это зрелище заставило Мирелу подавить смех, но он все равно вырвался наружу, быстро заглушенный страхом, когда голова Клэр снова приподнялась. Мирела отпрянула назад. Не желая быть увиденной. Желая быть послушной Феррону. Но потребность наблюдать за Клэр и искушение взаимодействовать оказывалось трудно игнорировать.

Ей нужно было следовать указаниям. Феррон запретил ей показываться на глаза.

«Мир жесток, — всегда говорил он. — Они не поймут, что ты такое».

Но была ли эта монахиня миром? Они обе находились внутри дома Божьего. Разве это не делало их родственными душами? Стала бы даже монахиня судить ее?

Ее сердце трепетало при этой мысли.

Феррон дал ей все... Дом, еду, любовь. Она была обязана ему всем. И все же, когда она смотрела, как Клэр поворачивается, чтобы уйти, что-то внутри нее умоляло последовать за ней.

Фигура Клэр, скрытая под слоями грубой рясы, исчезла сквозь большую дверь собора. Двери закрылись с глухим лязгом, запечатав Мирелу внутри огромной пустой церкви.

Облегчение и разочарование поднялись в ее груди. Она спустилась со своего укрытия и мягко приземлилась возле алтаря. В соборе теперь было тихо. Дева и ее мертвый Сын смотрели вниз с камня. Неподвижность статуи каким-то образом приносила ей чувство уюта.

Мирела коснулась подола каменной мантии Марии. Затем она повернулась к тому месту, где стояла Клэр, и ее живот затрепетал, хотя она не могла назвать это чувство.

Она двинулась через боковой коридор, чтобы забрать свои принадлежности для уборки. Она взяла тряпки, щетки и маленькое ведро. Работа успокаивала ее. Она терла мраморные полы, пасти горгулий, трубы, где собиралась дождевая вода.

Часами позже она вернулась в свою комнату в башне. Хотя и чистая, комната была заполнена рисунками и картинами, которые она создавала на протяжении многих лет. Беспорядок в ее комнате напоминал ей, что никто больше не входил в это пространство; только она и несколько голубей, и Феррон, когда приходил навестить.

Что бы она вообще показала другу, будь он у нее?

Со вздохом Мирела потянулась за своей потрепанной записной книжкой и огрызком графита. Ее рука дрожала, когда она рисовала не святых, которых когда-то копировала, а ее. Лицо Клэр обретало форму под ее пальцами. Изгиб ее губ, ее загорелая кожа, гордая линия ее носа, изящный изгиб ее горла, когда она пела.

Она остановилась, взгляд метнулся к наброскам, усеивавшим ее стены. Это были в основном изображения святых и ангелов, которых она изучала по выцветшим фрескам и священным книгам. Их лица всегда были слишком совершенны. Это был тот вид красоты, который никогда не казался настоящим.

Она никогда не видела такой красоты в паломниках, приходивших молиться, ни в монахинях, проходивших через скамьи. И все же здесь она была, запечатленная в рисунке, который никогда не смог бы воздать ей должное. Линии отказывались оставаться неподвижными, ее рука отчаянно пыталась ухватить что-то божественное, что вовсе не было божественным, но живым.

Когда она закончила, Мирела уставилась на портрет. Он был прекрасен, но недостаточно. Страница не могла удержать тепло, которое она воображала в этих глазах, или звук, который все еще звенел в ее ушах.

Если бы только она могла увидеть ее вблизи и назвать цвет ее глаз, оттенок ее волос под вуалью.

Она посмотрела вниз на свою собственную покрытую шрамами руку, следы ожогов извивались, когда она сгибала пальцы. Ее сердце упало.

Что она вообще могла предложить кому-то вроде Клэр?