Сиреневый

Мне бы хотелось слышать выстрелы и взрывы конфетти. Но знаете, мои желания никогда не берут в рассчет.

Мы все в той же комнате, но голову мою гладят другие руки. Холодные пальцы касаются лба, я чувствую, что моя кожа покрыта тонкой пленкой пота, касаются линии челюсти, я чувствую, как дрожит мой подбородок.

- Ты пришел в себя?

- Скорее, вышел, - я немного запрокидываю голову, чтобы получше рассмотреть склонившегося надо мной. - Значит, заодно был с Женей, да?

Сиреневый фыркнул, щелкнув меня по уху:

- Конечно, нет, гений. Я же так хотел быть раскрытым и даже не иметь шанса пожить в твоем теле. К слову, весьма недурном теле.

- И что теперь? - я немного поерзал у него на коленях, пытаясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя внутри я буквально трясся от страха и любопытства. - Парень, мне нужны твои откровения: что будет дальше? Я умру? Сойду с ума?

- А чего ты хочешь?

- Познать смысл жизни и понять, чего хотят девушки, но, видимо, шанс раскрыть эту тайну мне не выпадет.

Он одарил меня скептическим взглядом, после чего легонько дернул за прядь. Знаете, когда уже не надо притворяться, могут произойти настолько кардинальные изменения, что невольно возникает мысль: а какие на самом деле те, кто рядом с тобой? Неужели они такие же непревзойденные актеры, как и это ч-у-удо, баюкающее мою голову на коленях. Я не видел раньше настолько дикого огня в его глазах, и это было воистину адское пламя, притом, клянусь, оно полыхало бы на самом последнем круге. Сейчас бы вскочить да припустить отсюда, боже, как хочется оказаться в своем маленьком зеленом раю, а впрочем, где угодно, только подальше бы от этого монстра, чье лицо начинает расходиться по швам.

- На самом деле я хочу слишком многого, но боже, я чувствую, что умру в одиночестве, и желания так и не исполнятся.

- Я успел неплохо изучить тебя, знаешь, за то время, когда шатался по твоей голове. У тебя одно желание - стать обычным человеком.

Я чихнул, будто подтверждая правдивость его слов.

- Многие говорили, и я повторю: все в твоих руках, - проговорил он, пожимая плечами, - если захочешь, можешь выжить, захочешь - умрешь, но в любом случае люди будут плакать, а твоя мечта так и останется мечтой. Жаль, конечно, но ты можешь сложить ручки и убиваться, можешь рвать, метать и прийти к счастливому концу, но...

- Нельзя остаться равнодушным? Знаешь, одним из тех, кто стоит в сторонке и ждет, пока на него посыпятся дары из рога изобилия.

- Нельзя, - согласился он.

Я потерял счет времени. Интересно, сколько секунд, а может, минут прошло там, где я задыхаюсь на руках у Жени, где он истошно, так по-девчачьи воет, баюкая мою голову на коленях? Я закрыл глаза и улыбнулся, представив его лицо, когда я вдруг вернусь, прекратив судорожно сжимать челюсти, и засмеюсь, как безумец, над его испугом. Конечно, он будет кричать, а потом целовать меня, потому что я - самое настоящее сумасшествие, которое стоит держать в изоляции, но я знаю, он найдет способ с серьезным видом заходить в мою палату и спрашивать, как я себя чувствую и как чувствуют себя остальные мои личности. Он запомнит их имена и непростые истории их жизни, я буду его персональным Билли Миллиганом, и он будет любить каждую, слышите, каждую частичку меня, потому что ему не будет одиноко с нами, а я буду продолжать непростое лечение.

А если я дернусь у него на руках и замру, конечно, навсегда, то он заплачет. Нет, он не будет всхлипывать, он прекратит выть и будет испытывать настолько чистое чувство, которое не испытывал никогда прежде. Его лицо будет красным и злым, мокрым от слез и с искусственной, как вкус хозяйственного мыла, улыбкой. И он будет плакать, да, слезы будут непрерывным потоком струиться по его лицу, потому что он любит, адски любит меня. Конечно, родители будут страдать тоже. На кухне будет стоять чай с ромашкой - таблетки мама не признаёт, - а дверь в мою комнату распахнута настежь, как и окно. Мой запах быстро покинет квартиру, а вещи будут дряхлеть, постепенно покрываться слоем пыли - прахом воспоминаний. Но раз в неделю мама будет заходить в комнату, сидеть на моей кровати, уткнувшись носом в мою подушку, которую непременно обнимет, и потом тщательно стирать пыль. В моей комнате будет неестественно чисто, а в их жизни неестественно пусто. Даже Карина будет плакать. Сначала она чуть улыбнется и скажет, что это наиглупейшая шутка, но ее лицо потом окаменеет, и всю ночь она не будет спать, а подушка пропитается слезами.

- Я не знаю, что выбрать.

- И я. Что будем делать? Нельзя же вечно висеть здесь, со мной. У меня, помимо тебя, есть еще несколько клиентов.

Я снова улыбнулся:

- Подумать только, какая занятая болезнь.

- Хочешь жить - умей вертеться! - с чувством произнес сиреневый. - Что ты смотришь на меня так, да, сегодня я бесплатно учу тебя уму-разуму, использую настолько въевшиеся в подкорку крылатые выражения, что тебе должно быть стыдно. Ты - один из самых непробиваемых упрямцев, которые дальше своего носа не видят. Ты игнорировал самые очевидные и самые простые заповеди, которые можно только придумать. Ты мог контролировать свою жизнь, отказаться от этой полубезумной затеи, потому что, будем честными, интуиция тебе не просто говорила, она била в набат, вопила, как банши, и просто всем возможными и невозможными способами давала понять, что идея - дрянь, и не стоит ввязываться. Но ты, как настоящий влюбленный, поверил в пользу совершенно непродуманного плана и оказался в дураках. Не смотри на меня побитым щенком, я просто говорю правду. Ты, Влад, не заслуживаешь жалости, надавать бы тебе по шее, но жизнь сделала все за меня.

Я слушал его, но все колкие замечания проходили сквозь меня, как вода сквозь решето. Потому что я был не здесь, а там, где мечтал.

А хотелось мне только вздохнуть и проснуться одиннадцатилетним, понятия не имеющим о всём этом маленьком кошмаре. Хотелось, чтобы было лето, потому что я не люблю зиму из-за холода, и эй, погодите-ка, почему так холодно, а люблю каникулы и качели, которые стоят во дворе и на которых можно сделать солнышко, да погодите же, я ведь еще ребенок, моя теоретически бессмертная душа требует сладкой ваты и мыльных пузырей, положите мои руки, с пульсом все в порядке, ох, только не думай об учебе, нет-нет, не думай.

Линии становятся бритвенно-острыми, словно кто-то навел резкость, и так светло, что больно смотреть.

Сиреневый зашевелился, выползая из-под меня:

- За тебя сделали выбор.

- Я уже понял, умник, будем прощаться?

Пять.

Он хитро улыбается одними уголками губ так, что позавидовала бы и Джоконда, и прикладывает пальцы к виску, салютуя.

Четыре.

Я улыбаюсь, и по коже бегут мурашки - да почему так холодно, кто-нибудь, закройте гребанное окно, дверь или что вы там открыли!

Три.

Вспоминаю детскую песенку про Фредди Крюгера
и думаю, что всегда хотел познакомиться с этим
монстром из ночных кошмаров и сказать
ему, что он сосёт, сиреневый круче.

Два.

Вдох-выдох,
посидеть бы в тишине,
а у Женьки украли магнитолу,
как он может перемещаться в авто под звуки двигателя и хор ям на наших прекрасных дорогах?

Один.

У меня нет бога, но был сиреневый и психиатр. Я делаю вдох и...