Когда пикси нападают, или Долгопупс в бегах

От первого лица.
_____________________

Подземелья просыпаются раньше остальных. Не из-за будильника — нет, здесь причина куда прозаичнее и неизменна: влага, плесень и холод не дают расслабиться даже ночью. В Хогвартсе утро не встречают солнечные лучи — уж точно не в Слизерине. Здесь оно начинается с резкого столкновения с реальностью: кто-то спотыкается в темноте о край кровати и ругается так, что это слышно на весь этаж.

Глаза открылись под знаком этого знакомого ругательства:

— ...чтоб тебя!

Сосед по комнате в очередной раз боролся с противным носком. Пол под кроватями давно превратился в настоящую археологическую раскопку, где таятся бесчисленные потерянные вещи — от странных перьев до мятой бумаги с неразборчивыми каракулями.

— Если сейчас твой носок сведёт тебя в могилу, помощи не жди, — проворчал я, не поднимаясь с постели.

— Даже не рассчитывал, — отозвался Кейл, не теряя боевого духа. — Вставай, змеёныш. Сегодня у нас мандрагоры.

Немного медлил, давая себе собраться, наконец с усилием сел. Сырой воздух подземелья, пропитанный запахом сырости и плесени, обволакивал словно влажный платок. Где-то за стенами журчала вода — то ли канализация, то ли давно забытый подземный ручей, который уже и не отличить от обычной водопроводной трубы.

Путь к умывальнику оказался привычным: прохладная каменная стена касалась плеча, холодная вода стекала по ладоням, смывая остатки сна и тяжести с утра. Мантию натянули с привычной небрежностью, эмблема Слизерина на груди слегка блестела.
Волосы, почти до шеи, не слушались — едва касались кожи, растрёпанные, но ухоженные. Внешность — маска, которая прячет тысячи осколков внутри, и иногда кажется, что если снять её, то останется лишь пустота.

Я прошёл мимо Кейла, будто не заметил, погружённый в мысли и холод подземелья.

— Ты выглядишь, как будто только что кого-то убил, — догнал меня Кейл, чавкая яблоком и не скрывая усмешки.

Голоса из гостиной долетали сквозь каменные стены: кто-то спорил о квиддиче, слышались призывы найти дополнительную подставку для зельеварения. Всё как всегда — шум, разговоры, жизнь, которая врывается и не даёт забыться.

Минув эту суету, шаги гулко отдавались в холодных коридорах. Каменные своды над головой казались живыми — будто в них дремали старые истории и забытые тайны. Факелы на стенах отбрасывали длинные тени, меняя пространство вокруг на зыбкую игру света и тьмы.

Дежурные слизеринские призраки скользили по углам, едва заметные и беззвучные, словно старались не потревожить что-то важное. Пивз, мелькнув рядом, скривился, заметив наши серьёзные лица, и, решив, что сегодня не место для его шалостей, удалился прочь.

Теплица номер три выглядела... как теплица. Большая, застеклённая конструкция, в которой изнутри лилось тускло-зелёное свечение. Влажность ударила в лицо, словно резкая пощёчина, заставляя вздохнуть глубже и ощутить лёгкую липкость воздуха на коже. Вокруг стояли длинные столы, уставленные горшками с рассадой, из которых доносился лёгкий, чуть гниловатый запах земли и растений.

Профессор Стебль уже ждала у края, крепкая и коренастая, с растрёпанными волосами, туго обёрнутыми в огромную шляпу. Перчатки, доходящие до локтей, добавляли её образу серьёзности и делали руки похожими на инструменты, с помощью которых она управляла этим живым хаосом. В её взгляде читалась доброта, смешанная с нотками безумия — сразу стало понятно: эта женщина без колебаний накормит ученика хищной орхидеей и после этого спокойно приготовит чай.

— Добро пожаловать в теплицу номер три! — бодро разнесся её голос. — Сегодня будем пересаживать мандрагору! Это процесс важный и ответственный — требующий внимательности, ловкости и... наушников.

Некоторые младшекурсники переглянулись, слабо представляя, что их ждёт.

— Вы крепко хватаете мандрагору, резко выдёргиваете её из горшка, пересаживаете в новый и присыпаете землёй! Всё ясно?

— Но она же кричит, — раздался неуверенный голос.

— Для этого и наушники, мистер! — профессор усмехнулась. — Иначе потеряете сознание.

В этот момент кто-то грохнулся на землю с глухим звуком. Взгляд повернулся к источнику шума.

— Долгопупс забыл надеть наушники, — прозвучал голос из первого ряда.

— Нет, мэм, — вмешался гриффиндорец рядом, — у него обморок.

Профессор кивнула и, не теряя уверенности, сказала:

— Оставьте его там. Кто-то позже отнесёт в лазарет.

Кейл тихо хмыкнул, отводя взгляд.

Скользнув взглядом по бездыханному телу мальчика, и в голове пронеслась мысль: «Долгопупсом больше, Долгопупсом меньше.»

Подошли к горшкам, в которых торчали толстые коричневые корни — клубни с обвисшими «щёками» и крохотными ротиками. Они хрюкали — будто в предвкушении мести за насильственное пробуждение.

— Ты тяни, я буду готов прикрыть тебя, — предложил Кейл, глаза искрились азартом.

— Сам тяни, — отозвался в ответ. — Если смерть настигнет меня, пусть это не будет из-за капусты с лицом.

Наушники надеты. Мир замедлился, звуки погрузились в мутную, приглушённую лужу. Рука схватила растение, резко дёрнула — мандрагора застонала, не издавая звука, но в её искажённой «морде» было всё: страх, злость, отчаяние. Корень дрался и царапался крошечными лапками, словно пытался вырваться из плена. Мандрагора была брошена в соседний горшок, быстро засыпана влажной, тёмной землёй.

Рядом Кейл отбивался от своего «экземпляра», словно от дикой кошки.

— Поганка орёт, как моя тётка, — прорычал он, сдерживая мандрагору локтем. — Но она хотя бы не плюётся.

Невольно просочилась улыбка — мимолётная, почти невесомая.

В голове пронеслась мысль: «Интересно, сколько таких растений у профессора Стебль в подвале? Всё Хогвартс можно пересадить и засыпать — и никто даже не заметит.»

После теплицы руки всё ещё пахли землёй и криками. Мандрагоры не отпускали так просто: звон в ушах не утихал даже с наушниками. Кейл, словно пытаясь стереть с себя не только грязь, но и невидимый груз, отряхивал перчатки, будто выбрасывая из них пережитое.

— Ну, — протянул он, — по шкале «что бы я предпочёл», пересадка мандрагоры лишь чуть лучше, чем сдать душу дементору.

— А ты её когда-нибудь возвращал? — спросил голос.

— Трижды. И каждый раз под расписку, — фыркнул Кейл, выпуская воздух сквозь зубы.

Шаги по мраморной лестнице эхом отдавались в стенах. Главный коридор встретил знакомым затхлым воздухом и прохладой, а за массивными дверями Большого зала царило привычное величие: высокий свод, зачарованный потолок, отражающий тусклое, серое, хмурое небо. Капли дождя, будто застывшие между небом и землёй, колебались в воздухе, словно сомневаясь, падать ли вниз.

За слизеринским столом царило полупустое равновесие: часть старшекурсников ещё на уроках, младшие неторопливо грызли тосты, кто-то делал первые глотки тыквенного сока. Взгляд опустился на бокал, в котором блестел янтарный цвет — знакомая теплая сладость.

Но мысли были далеко не о еде.

Взгляд невольно приковывался к столу напротив — красно-золотому, где мир казался чуждым и шумным. Смех, споры, всплески эмоций, будто другая планета. В центре, как магнит, сидел он: Поттер. Очки, шрам, взъерошенные волосы — образ, давно ставший клише для детских книжек. Вокруг вертелся Колин Криви — маленькая летающая комета с фотоаппаратом, требовательный и беспокойный.

— Гарри, Гарри, можно фотку? Ты не против? Мама будет в восторге, — тараторил он. — Я твой фанат! С первого дня!

— Убери объектив, Криви, — с раздражением буркнул рыжий парень рядом.

— Это он? — фыркнул Кейл, прищурив глаза.

— Поттер, — ответил тихо, — или тот, кто готов на всё, лишь бы дышать одним воздухом с ним.

— Да хоть оба, — усмехнулся Кейл. — Но если Криви достанет фигурку и начнёт шептать «мой золотой мальчик» — вызову аврора.

Отвернувшись, казалось, всё привычно. Но вдруг, с потолка с грохотом рухнула живая сова — потрёпанная, с мокрыми перьями. Всплеск, крики удивления, будто время замедлилось.

Птица встряхнулась и выронила письмо, которое тут же было схвачено рыжим мальчишкой.

— Это Рону, — прозвучал чей-то голос.

Зал напрягся. Конверт раскрыли, и голос разнёсся над столами, холодный и громкий, словно удар молота:

— РОНАЛЬД УИЗЛИ! КАК ТЫ ПОСМЕЛ УКРАСТЬ МАШИНУ!
Я БЕСКОНЕЧНО РАССЕРЖЕНА!
ЕЩЁ ОДИН МАЛЕЙШИЙ ПРОСТУПОК — И МЫ НЕМЕДЛЕННО СОБИРАЕМ ТЕБЯ ДОМОЙ!
О, ДЖИННИ, ДЕТКА, ПОЗДРАВЛЯЮ! ПОЗДРАВЛЯЮ С ПОСТУПЛЕНИЕМ НА ГРИФФИНДОР!
МЫ С ПАПОЙ ТАК ГОРДИМСЯ ТОБОЙ!

Все глаза устремились на Уизли. Его лицо вспыхнуло, щеки пылали, уши горели, словно в огне.

— Семейная идиллия, — тихо пробормотал Кейл, и губы изогнулись в усмешке.

Но где-то между лопаток неожиданно жгло — едва уловимое, но отчётливое, словно тонкая игла, вонзённая в спину.

Повернулся — и там, за преподавательским столом, стоял он. Профессор Снейп. Чёрная мантия спускалась тяжёлыми складками, волосы свободно падали на плечи, а взгляд, холодный и неподвижный, пробегал по комнате. И потом остановился именно на нём.

Взгляд был медленным и пронзительным, будто мерял, сверял что-то глубже, чем просто лицо.

Не угроза. Не подозрение. Что-то другое. Что-то, что трудно объяснить.

Воздух словно сгущался, становился плотнее и тяжелее, а в груди — тихое эхо неведомого пробуждения, словно внутри что-то проснулось без приглашения.

Отвёл глаза — не от страха, а от неподготовленности.

Сердце не спешило, но билось глубже. И где-то на краю сознания зреет осознание — это внимание Снейпа ощущается остро, словно игла, оставляя след, даже если не уверен, коснулось ли оно по-настоящему.

Но всё равно взгляд, словно магнитом, тянулся обратно.

В нём — что-то было. Что-то, что знает. Или хочет знать.

Я посмотрел на Кейла, скрывая от себя всё, что только что почувствовал и увидел как он жевал хлеб, будто пытаясь убить его зубами — медленно, с усилием, словно пища была врагом.

— Ты опять ушёл в мысли, — пробурчал он сквозь набитый рот. — Ешь, пока не поздно.

Кейл с усмешкой показал ложку — будто это был последний шанс спастись.

В этот миг зал будто вздрогнул, ожил. Ученики вставали, лавки скрипели, кто-то громко кричал о потерянных книгах и сумках. Волна движения прокатилась через зал, размывая тишину и заставляя сердце биться чуть быстрее.

— Пошли? — спросил Кейл, глаза блестели предвкушением. — Время великого шоу "Как не выжить на уроке ЗОТИ".

Мантию поправили, встали. Шаги тихо отозвались по каменному полу. Толпа расступалась слабо, словно неохотно — и снова взгляд пробежал по залу.

Снейп стоял неподвижно. Стальной, холодный, словно высеченный из ночи.

Но было ясно: он смотрит.

Класс Защиты от тёмных искусств располагался на втором этаже. Мы вошли с лёгким опозданием — Кейл задержался, оправдываясь, что ему нужно было «переварить семейную драму с криками».

Профессор Локонс стоял у доски, сияя белозубой улыбкой, будто был витриной для рекламы зубной пасты. Волосы — идеальные волны блеска, мантия — лавандовая, выглаженная до безупречности. От него веяло такой фальшью, что рядом можно было зажечь маггловскую лампочку.

— Добро пожаловать, мои юные герои! — пропел он, словно объявляя шоу. — Сегодня контрольная! Не волнуйтесь, это просто для знакомства.

Контрольная называлась «Что вы знаете о вашем скромном преподавателе». Я еле сдержал усмешку.

Вопросы были настолько показательные, что казались шуткой:

«Какой любимый цвет у профессора Локонса?»

«Сколько раз он победил чудовищ без помощи палочки?»

«Как зовут его любимую метлу?»

«Какие достижения вызывают у вас у него восхищение?»

Кейл, не моргнув, написал внизу листа:

— Самое великое достижение — он ещё не задохнулся от собственного эго.

Я же, не отрываясь, дописал у себя:

— Возможно, он победил чудовище во сне.

Локонс прошёл мимо, ожидая восторженных ответов, но я заметил в его взгляде нечто большее — маску уверенности, прикрывающую неуверенность. Этот человек боялся, что его никто не воспринимает всерьёз, вот и выставлял себя на показ, словно цирковой фокусник. В его глазу мелькала пустота, которую не скрыть ни пышной мантией, ни кричащей улыбкой.

— Жду ответов, полных любви, — мурлыкал учитель, медленно проходя между рядами, будто нюхая воздух на предмет восхищения.

— Он всерьёз? — прошептал Кейл.

— Ужасно, — ответил я.

Контрольная закончилась, и профессор хлопнул в ладоши.

— А теперь... волшебные пикси!

Он снял покрывало с клетки. Из неё рванула стая крошечных синих существ, крылатых и визжащих, как будто кто-то выпустил из рук целую ораву бешеных бабочек.

Весь класс мгновенно погрузился в хаос.

Книжки полетели, чернила разлились. Один пикси стащил с ученика ботинок, другой забрался на люстру. Долгопупс закричал и бросился к двери, запутавшись в собственной мантии.

— Профессор, они... — начал кто-то.

— Ха-ха! Это проверка! — радостно отступил Локонс, шагая к выходу. — Действуйте! А я пока... сижу за журналом!

И исчез. Просто растворился в воздухе.

— Он сбежал, — заметил Кейл.

— Храбро. Настоящий герой, — усмехнулся я, отбиваясь от пикси, который цепко дергал мой рукав.

Я ловил себя на мысли, что если бы моя жизнь была хотя бы наполовину такой же хаотичной, как этот урок, может, я бы уже сдался и просто растворился в воздухе, но у меня не было права на слабость. Здесь, среди этих шумных детей и летающих пакостей, я был вынужден держать оборону — даже если это была всего лишь битва с маленькими пикси.

Мы с Кейлом встали спиной друг к другу. Кто-то попытался применить «Иммобулюс», но заклинание попало в шторы.

Шум напоминал базар, только вместо продавцов — летающий хаос и визг.

Один пикси укусил меня за ухо. Я не отдёрнул руку, только прикрыл его ладонью.

Если так проходят уроки в Хогвартсе, неудивительно, что выживают только самые сильные.

Кейл схватил учебник и метнул им в ближайшего пикси. Существо отлетело к стене с радостным писком.

— Слизеринские методы, — буркнул он. — Зато надёжно.

Когда последний пикси наконец оказался в клетке — с помощью хитрости, ярости и, кажется, одной запрещённой руны — класс походил на поле после шторма. Кто-то сидел на полу с растрёпанными волосами, кто-то держался за ухо, а один мальчишка плакал, уткнувшись в порванный учебник.

Локонс вернулся, сияющий и не признающий хаоса.

— Молодцы! Прекрасная работа! Вижу, у вас есть дух авантюры! Завтра — диктант по моим мемуарам.

— Лучше бы пикси, — пробурчал Кейл.

Я тихо улыбнулся. В этом безумии, в этом шуме и смехе, я чувствовал, как медленно прорастает что-то другое — не страх, не одиночество, а странное ощущение дома.

Мы вышли в коридор. Воздух был удивительно тихим — такой, будто стены сами впитывали шум и оставляли только холодное эхо каждого нашего шага. Плечи гудели от напряжения, рубашка прилипала к спине, как старая пленка воспоминаний, от которой не отмахнуться.

— День, полный открытий, — сказал Кейл, и в его голосе звучала усталая ирония. — Мы узнали, как не надо учить ЗОТИ, как нельзя пересаживать мандрагору и как быстро можно потерять веру в систему.

— Добавь к этому сову в тушёном мясе и контрольную по самовлюблённости, — ответил я, сдерживая едва заметную горечь. — И получишь идеальный учебный план.

Он усмехнулся — и в этот момент казалось, что в его взгляде проскочила не только шутка, но и что-то более тяжёлое, почти скрытое.

Мы свернули к лестнице, ведущей вниз, в подземелья. Влажный камень впитывал наши шаги, а где-то неподалёку шипел факел, словно напоминая о тлеющих тайнах.

— Ты видел, как на тебя смотрел Снейп? — вдруг спросил Кейл, нарушая тишину.

Я молчал, не зная, что сказать.

— Я заметил, — бросил коротко, словно оправдываясь.

Между нами повисла пауза, тяжелая и напряжённая. Кейл качнул головой и добавил почти весело:

— Он смотрел на тебя, будто ты торт. На званом ужине. Только резать страшно. Вдруг внутри не крем, а капканы.

Я усмехнулся, но внутри стало холодно.

Торт.

Кейл всегда попадал в точку — слишком точно.

«Резать страшно.»

Его взгляд — будто он пытался прочесть меня, разглядеть что-то спрятанное в глубине, то, что я сам давно прятал. Как будто я был для него напоминанием о боли, которая не зажила, но стала частью.

Это было не просто внимание. Это был огонь, что жёг не глазами, а душой.

Снейп был опасен — человеком, которого инстинктивно не подпускаешь близко. И именно эта опасность притягивала.

Он смотрел не на оболочку. Он смотрел — внутрь. И что-то там находил.

Это не просто взгляд учителя на ученика. Нет. Это что-то большее. Что-то, что я не должен чувствовать — но чувствую.

Я опустил глаза на руки, которые дрожали чуть заметно.

Слишком много нового. Слишком много... лишнего.

Мы подошли к входу в подземелья. Каменные стены, зелёные отблески магии, тяжёлый, вязкий воздух.

— Ну что, мистер Гримморт, — произнёс Кейл, словно играя роль, — готов к домашке по истории магии?

— Конечно, — ответил я, но голос звучал странно пусто. — А ты?

— Я скорее съем ещё одну мандрагору.

Кейл рассмеялся — и я позволил себе улыбнуться вместе с ним.

Позже, когда в спальне стало темно и тихо, а Кейл уже ворочался под одеялом, я остался у окна. За стеклом черное, словно бездонная бездна, озеро отражало едва заметные волны — холодные, как мысли, что не дают покоя.

Я думал о дне. О взгляде Снейпа, что не отпускал меня с опасной нежностью. О голосе, что кричал из конверта, будто из другого мира. О пикси, мандрагорах и лицах, которые я начал запоминать. О доме, которого у меня никогда не было, но который начинает пробуждаться внутри.

Здесь всё не то, что кажется. Даже стены дышат иначе. Даже взгляды могут быть заклинаниями.

Мрак свернулся кольцом у моих ног, тихо шепча почти не слышные слова о переменах. Я кивнул, словно соглашаясь.

— Я тоже чувствую, — прошептал я. — Ветер перемен.