Не играй в чужие игры, мальчик

Мортимер медленно приходил в себя, словно пробираясь сквозь густую, вязкую туманную завесу, которая обволакивала его сознание и не отпускала.
Головная боль разливалась по черепу волнами, каждое движение заставляло резать и колоть, будто острый холодный нож скользил под кожей. Веки казались невероятно тяжёлыми, будто на них лежали каменные плиты, и поднимать их было мучительно.

Мир вокруг мерцал, словно отражённый в мутной воде — расплывчатые пятна света и тени переплетались, распадаясь на фрагменты, которые никак не складывались в чёткую картину.
Гулло шумел в ушах, дыхание казалось неровным и тяжёлым, а сердце билось слишком громко, словно боясь вырваться из груди.
Каждая мелочь казалась одновременно далёкой и неотвратимой — мир вокруг словно дрожал и качался, лишённый устойчивости, будто земля под ногами начала зыбиться и уходить из-под него.

Мальчик медленно раскрыл глаза.

Лечебница была тиха, как гробница. Лишь слабое потрескивание лампы да чуть слышное дыхание других пациентов.

Дверь отворилась не спеша, но не бесшумно. Скрип — тонкий, натянутый, как нерв. В проёме появился силуэт в тяжёлых, глубоких тенях. И всё будто застыло.

Альбус Дамблдор.

Он вошёл не спеша, словно неторопливо вдыхал воздух комнаты, напитываясь каждым звуком, каждым движением. В его мантии переливались тени сумерек. Глаза за очками-лунцами сияли... не теплом, как обычно. Не безумием. Они были ясны, холодны и точно рассчитаны.

Его голос был тихим и ровным, едва слышным, словно кто-то, кто привык говорить шёпотом, чтобы не тревожить покой.

— Как себя чувствуете, молодой человек? — произнёс он с лёгкой улыбкой, которая чуть смягчала строгость его взгляда.

Мортимер пытался ответить, но горло пересохло, а боль в голове мешала сосредоточиться — слова застревали, и лишь слабый кивок вышел у него в ответ.

Старик подошёл ближе. Медленно. В руках — свёрток из старой ткани. Словно из могильной земли. Он положил его на кровать.

— Думаю, это твоё, — произнёс он почти шёпотом. Но голос звенел — ровно, без пауз, как заклинание, произнесённое без палочки.

Мортимер молча раскрыл ткань. Кинжал. Изогнутое змеевидное лезвие, рукоять с инкрустацией в форме глаза — он чувствовал, как металл будто отзывается на его присутствие, как будто узнал его.

Он поднял глаза. Дамблдор смотрел на него — внимательно, слишком внимательно. В этом взгляде не было мягкости. Лишь древняя, как камень, осторожность.

— Не стоит играть в чужие игры, Мортимер, — тихо произнёс директор, словно рассекал воздух скальпелем. — Особенно если не знаешь, чьи именно это игры.

При этих словах улыбка на его губах стала ещё шире, но теперь она казалась чуть более хищной, словно директор играл в свою скрытую игру, проверяя, насколько далеко готов зайти мальчик.

Мортимер медленно повернул голову, чувствуя, как что-то внутри всё ещё гудит, будто эхо от взрыва. Он посмотрел на директора — тот стоял у изножья кровати, спокойно, с руками, сложенными за спиной, и как будто ждал.

— Я хочу попросить чтобы вы не говорили другим, о том, что мы с Кейлом были там.. Не думаю, что кто-то ещё должен знать, — медленно произнёс Мортимер, голос его был хриплым, но твёрдым.

Дамблдор чуть склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло нечто вроде одобрения.

— Вот и правильно, мой мальчик, — сказал он с теплою добродушностью, от которой, однако, не становилось спокойнее. — Зрелое решение. Иногда молчание говорит куда больше слов.

Он сделал шаг вперёд, наклонившись чуть ближе, и добавил тише:

— Об этом знаем лишь я... и твой декан. И если ты хочешь, чтобы всё так и осталось — так и будет. Слово даю.

Старик выпрямился.

— Желаю тебе скорейшего выздоровления, — сказал он, уже жуя конфету с избыточной непринуждённостью.

Он повернулся, направляясь к выходу, но на пороге остановился, словно случайно вспомнив:

— Ах, да. Иногда доску приходится переворачивать, когда фигуры начинают думать, что они игроки.

И с этими словами, не оглядываясь, вышел, оставив за собой странную тишину — густую, как дурное предчувствие.
Мортимер, не двигаясь, смотрел на закрытую дверь. В голове звенели слова директора, оставляя после себя не отпечаток, а нечто более вязкое

Темноволосый лежал, не двигаясь, вглядываясь в потолок, будто в нём могли появиться ответы. Он чувствовал, как в груди медленно нарастает холод, не физический — нет, этот был умственный, осторожный, как первый лёд на воде.

"Он знал. Он знал, что мы были там... и не просто знал — ждал. Или позволил."

Слова Дамблдора звучали в голове звонко и отчётливо, будто не голос старика, а чья-то старая запись, включённая снова и снова.

"Доску переворачивают... когда фигуры начинают думать, что они игроки."

Что-то в этом отзывалось в Мортимере тревожной догадкой. Не страхом — страх был слишком прост. Скорее — предчувствием. Как будто он коснулся пальцами нитки в чьей-то огромной, изящной паутине. И паук почувствовал движение.

"Он наблюдает. Он не вмешивается —по крайней мере своими руками. Он ждёт, пока пешки сделают первый ход. А потом просто двигает королей и слонов."

Мортимер сжал пальцы, чувствуя, как между ними скрипят складки простыни.

"Но я не пешка. Я — ошибка в его расчётах. И если он играет... я научусь играть лучше."

Он медленно выдохнул, и холод в груди стал тише. Не ушёл — просто перешёл в форму, которую можно было носить под кожей.
Пора было выздоравливать. И ждать следующего хода.