Под созвездием Офиуки
Коридоры Хогвартса гудели — будто исполинский улей, наполненный бесчисленными гортанными звуками, визгами, смехом, хлопками и хрустами. Воздух вибрировал от энергии утренней суеты: кто-то спешил, кто-то опаздывал, кто-то спорил, падал, пинал книги, хлопал по плечу, кричал друзьям через головы других. Мантий было так много — зелёные, синие, красные, жёлтые — что они сливались в один мерцающий поток, как волны на чёрно-белом телевизоре, на который села кошка.
Шаги, смешавшиеся с лязгом пряжек, хрустом пергамента и разлитыми чернилами, заполняли пространство не хуже скрипки в дурной симфонии. Где-то впереди кто-то шлёпнул по спине своего приятеля, и тот, зашатывшись, врезался в стену с таким грохотом, что портрет старого волшебника взвизгнул и зашикал на них с палочкой наперевес. В углу мявкнул потрёпанный кот — кто-то из старшекурсников пронёс его в рюкзаке, и теперь тот рыскал между ногами, возмущённо задирая хвост.
Мортимер шагал, словно продираясь сквозь вязкий, шумный сон. Он был с Кейлом, но чувствовал себя... отдельно. От людей, от стен, от самого замка. Его шаги были отмерены точно, как будто он шагал по невидимой черте, которую мог видеть только он один. Плечи чуть подняты — не от страха, а скорее в попытке сдержать раздражение.
Каждое "Привет!", каждое "О, ты слышал?!", каждое "Я забыл сочинение!" — било по вискам тупым молотком.
Он чувствовал, как внутри растёт острое, ледяное желание заставить всех замолчать.
«Если у меня когда-нибудь будет власть — я введу обязательную тишину по утрам.
И публичную порку за чересчур громкое "Ой, привет!". Пороть насмерть. В Большом Зале. Под аплодисменты.»
Губы его дёрнулись в усмешке. Но глаза оставались холодными, тёмными, потемневшими после вчерашнего.
Кейл шёл рядом и, кажется, говорил.
Нет, не кажется — говорил точно. О чём-то, что, по его мнению, заслуживало внимания:
— И он, прикинь, прицепил этот флаг прямо к заднице полтергейста! Да! А потом тот начал гоняться за старостами и вопить "Слизерин — вперёд!"... Слушай, а давай тоже заколдуем доску, а? Прямо сегодня, я даже знаю, чем...
Он смеялся, руками размахивал, иногда слегка задевал плечо Мортимера. Но тот едва кивал, будто плывя сквозь густой сон. Он не слышал слов — слышал только ритм речи, пустой, как постукивание дождя по стеклу, за которым ты стоишь в одиночестве.
Мысли были в другом месте.
В отражении.
В темноте, скользящей по стенам.
В черных глазах.
«Я должен разобраться. Я должен понять. Почему мне кажется, будто он не враг. Хотя должен бы. Может ли быть, что кто-то... просто... хочет защитить? Нет. Так не бывает. Просто так — не бывает.»
Он даже не заметил, как Кейл начал что-то бурчать о завтраке. Мимо прошли два гриффиндорца, смеясь — один из них что-то крикнул Кейлу, тот отмахнулся, перегнулся через плечо, огрызнулся. А Мортимер шёл дальше.
Всё это — фон.
Крик, шум, движение — муар.
Он — острый, отчуждённый, напряжённый — как нож в хороводе ложек.
И именно потому он не заметил, как впереди кто-то резко остановился.
Именно поэтому он врезался
Глухой толчок.
Что-то мягкое и живое — чуть ниже его плеч — врезалось в грудь, словно неожиданное препятствие в реке мыслей, сбивших течение.
Мортимер ощутил это не сразу. Ему показалось, будто воздух уплотнился, ударился в него, отпрянул, потерял равновесие.
Он среагировал инстинктивно — рефлексом, выработанным годами недоверия к случайностям. Рука вынырнула вперёд, резкая и точная, как вспышка змеи, и сомкнулась вокруг локтя человека, который вот-вот должен был упасть.
Пальцы коснулись ткани — плотной, теплой, мягкой. Он крепко, но осторожно зафиксировал — не позволив ни рывка, ни боли. Движение было безукоризненно отточено, как будто он не просто поймал, а собрал целый момент в ладони.
Это была Гермиона Грейнджер.
Она замерла.
Вскинула лицо — чуть в сторону, под углом, чтобы посмотреть на него из-под пушистой волны густих каштановых волос. Карие зрачки широко раскрыты, как у оленёнка, внезапно оказавшегося перед хищником, полные удивления, чуть испуга, и... чего-то ещё — лёгкой растерянности, будто мозг пытался совместить факт падения и факт того, кто её удержал.
Ресницы подрагивали. Румянец — резкий, неуместный, пронёсся по щекам. Дыхание сбилось, и на короткое мгновение показалось, что она вовсе перестала дышать.
Мортимер стоял перед ней, слегка наклонившись вперёд, рука на её локте. Его темные глаза скользнули по её лицу, холодно и сосредоточенно. Он молчал, но взгляд говорил: будь осторожна.
Ткань мантии Грейнджер чуть смята в месте, где его пальцы касались. Она смотрела на него, он — на неё. И в этой молчаливой заминке, как в капле воды, застыло мгновение, слишком напряжённое для обычной школьной неуклюжести.
Позади неё — Рон Уизли, ошарашенный и красный, уже открывал рот. Гарри Поттер, нахмурившись, выглядел так, будто пытался понять, что именно произошло за последние две секунды.
Но всё это меркло перед тем, как над ними возвысилась фигура профессора Снейпа.
Мантию Снейпа чуть развевал сквозняк. Он смотрел сверху вниз, словно хищная птица, уставшая от мышиной возни.
— Не задумали ли вы чего, мистер Поттер? — тихо, почти ласково, но с ядом в голосе.
Мортимер едва заметно закатил глаза и подумал с кислой иронией:
Чудно. Прекрасно. Даже по утрам когдя я врезаюсь,а он всё равно появляется. Видимо, где-то наверху есть сила, которая решила, что я обязан встречать Снейпа ежедневно.
— Эй! — раздался резкий голос Рона, полный возмущения. — Ты чего толкаешься? Она могла упасть!
Мортимер не сразу ответил. Он стоял с прямой спиной, не двигаясь, словно статуя, только что спасшая человека и вновь застывшая в камне. Его пальцы ещё удерживали локоть Гермионы, прежде чем медленно, без малейшего поспешного движения, отпустили её.
Он отстранился на шаг, будто ничего не произошло — как будто поймать незнакомку в коридоре, полный учеников, было делом столь же заурядным, как застегнуть пуговицу на манжете.
— Он не толкал, — вдруг спокойно сказала Гермиона, и её голос, как ни странно, прозвучал куда тише и спокойнее, чем голос Рона. — Я сама резко остановилась. Он... наоборот, поймал меня.
Она поправила прядь волос, не глядя на Мортимера.
Он тем временем уже смотрел мимо неё — прямо на фигуру, нависшую за спиной троицы. Тёмная мантия, суровый силуэт, взгляд, из-под бровей, словно два острых клинка. Снейп.
Глаза встретились — и между ними на долю секунды воцарилось молчание. Взгляд Снейпа был тяжёлым, изучающим... и почти раздражённо цепким. Гримморт смотрел прямо, спокойно, сдержанно. Но в глубине этого взгляда таилась не детская покорность, не желание понравиться — а что-то большее. Независимость. Упрямая отстранённость.
«Он снова здесь... и снова этот взгляд.»
Снейп ощутил странный, неприятный укол в груди. Что-то липкое и нехорошее — как ревность. Не к Грейнджер, конечно. Нет. К Мортимеру, его вниманию, к тому что он заметил ее.
«Глупо. Глупо, Сев. Это всего лишь ученик. Один из многих. Но почему каждый раз, когда он появляется, ты всматриваешься в него так, будто... будто он должен думать только о тебе?»
Мысль вспыхнула и тут же обожгла, как оголённый нерв. Он внутренне вздрогнул — едва заметно, но резко.
«Нет. Нельзя. »
Они встретились глазами. Глубокие, почти чёрные глаза профессора встретились с таким же тёмным, но спокойным взглядом ученика, в котором не было ни испуга, ни даже нервного напряжения. Только сдержанная внимательность. И вызов — не как у дерзкого гриффиндорца, а как у человека, который умеет смотреть прямо и не отводить взгляда первым.
Он разомкнул зубы, чтобы не стиснуть их до боли, и сказал вслух — сухо, сдержанно:
— Рад, что вы не пострадали, мисс Грейнджер. — Он перевёл взгляд обратно на Мортимера. — И рад, что мистер Гримморт оказался столь... ловким.
Кивок. Чуть медленный, чуть напряжённый. Признание и защита в одном.
И в ту же секунду, не дожидаясь ответов, Снейп повернулся, мантия взметнулась тёмной волной, скрывая его от глаз.
«Он мальчишка. А ты больше не мальчик. Ты взрослый. Хватит смотреть на него так.»
Но в груди всё ещё жгло. Эта лёгкая, почти болезненная тяга — к чьему-то молчаливому доверию, к тому взгляду, в котором нет страха. К тому, кто видел кровь и остался спокойным.
В мыслях самого Мортимера царила сухая, холодная ирония:
«Чего это мне так везёт его встречать? Будто он прячется за каждой дверью и каждым углом.»
Он всё ещё чувствовал лёгкое касание тепла на пальцах — её локоть, тонкая кость под тканью. Чужая плоть, чужой испуг. Всё это уже исчезло, оставив только мысль: «Надо смотреть под ноги. И вперёд.»
Рон раздражённо фыркнул:
— Уж он-то рад, конечно. Как будто не спит ночами, мечтая, чтобы кто-то из нас грохнулся с лестницы.
— Рон, хватит, — спокойно, но строго произнесла Гермиона. — Он ничего не сделал. И вообще... — она бросила быстрый взгляд в спину уходящего Мортимера. — Мортимер же словил меня.
Тот, не оборачиваясь, шагнул вперёд, как будто сцена, только что произошедшая, вовсе не касалась его. Он просто продолжал путь. Спокойный, собранный, будто внутри него был личный компас, не позволяющий сбиться с маршрута.
Кейл догнал его несколькими длинными шагами, с хитрой улыбкой.
— Ты так ловко её поймал, что я почти приревновал, — пробормотал он, наклонившись ближе. — Но учти, у неё целый Гриффиндор в запасе. Один носит сумку, другой ловит в случае падения, третий расчесывает волосы...
— Отлично, — отозвался Мортимер, даже не повернув головы. — Пусть распределят обязанности.
Он прошёл мимо толпы учеников, как будто рассекая её своим шагом — не касаясь никого, не вглядываясь в лица, будто был на пару шагов отстранён от всего этого мира, гудящего, кричащего, суетливого.
День тянулся мутно, как вода в старом котле — вязко, тягуче и безвкусно.
Уроки шли один за другим, ни один не приносил ни раздражения, ни интереса — только ощущение будто кто-то держит руку у горла. К вечеру стало хуже.
Тревога не рассеялась — она уплотнилась. Как пелена. Как будто что-то должно было произойти. Что-то большое.
Мортимер чувствовал всё это, как чуткий прибор на грани срабатывания. Он не боялся — но раздражение медленно расползалось по нервам. Его ум не терпел неясности, не терпел ожидания. Он сидел на своей кровати в спальне, спина прямая. В руках — книга, но глаза не читали. Пальцы листали страницы по инерции.