Глава 30. Лезвие судьбы

Дэвин вынырнул из глубокого сна, словно из-под толщи воды. Рука ниже локтя онемела и покалывала мелкими иголками, пальцы отказывались отзываться на попытки их согнуть. Сознание ещё не успело до конца вернуться к нему, и несколько секунд Дэвин лежал с закрытыми глазами, пытаясь вспомнить, где находится. Но стоило ему поднять веки и повернуть голову, как всё встало на свои места.

Рядом с ним, плотно прижавшись всем телом и уткнувшись кончиком носа в плечо, спал Генрик. Его руки обхватывали предплечье Дэвина, как будто это была мягкая игрушка, веки чуть подрагивали, а дыхание было таким тихим и ровным, что казалось, будто сам воздух вокруг замер, стараясь его не разбудить.

Воспоминания о произошедшем вчера разом проступили на поверхности сознания: испытания, чувства, прикосновения, звуки — они обрушились на Дэвина неожиданно, наполняя грудь тёплым, почти щемящим счастьем. Одновременно хотелось и снова уснуть, и просто лежать так, разглядывая Генрика, наслаждаясь редким моментом покоя, забыв о мире за пределами этой комнаты.

Словно почувствовав его взгляд, Генрик пошевелился во сне. Дэвин осторожно освободил затекшую руку, придвинулся ближе и обнял его, зарываясь лицом в мягкие кудри.

— Я ещё посплю немного, — пробормотал Генрик, не открывая глаз и крепче прижимаясь к нему.

Дэвин улыбнулся, провёл ладонью по его щеке, заправил выбившуюся прядь за ухо, хотел что-то сказать в ответ. Но дыхание Генрика тут же стало спокойным и глубоким — он опять погрузился в сладкие волны забвения.

***

Дэвин проснулся снова спустя несколько часов. Свет утреннего солнца, пробившись сквозь серые тучи, мягкими бликами ложился на пол и едва касался края кровати. Сон уходил медленно, будто нехотя выпуская его из своих тёплых объятий. Глаза не спешили открываться, а сознание лениво дрейфовало где-то на границе между явью и сновидениями.

И тут он почувствовал что-то странное и приятное — лёгкие, почти невесомые прикосновения на коже. Тонкий палец вычерчивал узоры на его лице, проводя линию вдоль подбородка, затем касаясь скулы и едва заметно скользя к виску. Дэвин приоткрыл глаза.

Генрик лежал рядом, упершись локтями в подушку, и внимательно смотрел на него, как будто изучая. Его пальцы продолжали свой путь по лицу Дэвина, следуя линиям мышц, а в уголках губ играла едва заметная нежная улыбка.

— Доброе утро, — тихо проговорил он, проводя подушечками пальцев по линии волос, вызывая приятную волну мурашек на затылке.

— Доброе, — хриплым голосом ответил Дэвин, сонно моргая. — Как спалось?

Генрик на секунду замер, будто удивляясь своим мыслям.

— Знаешь... впервые так хорошо. И даже кошмары не снились, — произнес он, продолжая задумчиво поглаживать лицо Дэвина, проводя пальцами по брови и спускаясь вниз по щеке.

Дэвин улыбнулся, прикрывая глаза от приятного прикосновения.

— Это всё благодаря мне, — с напускной важностью объявил он. — Я тут недавно открыл у себя особый талант — защищать твой сон. Буду каждую ночь охранять твой покой, если потребуется.

Генрик прищурился, чуть склонив голову набок.

— Правда?

— Абсолютно. Причем бесплатно. А ещё ты выглядишь безумно мило, когда спишь, — Дэвин снова широко ухмыльнулся, взглянув на Генрика, ожидая в ответ колкой шутки или хотя бы саркастичного фырканья. Но тот вдруг перестал улыбаться. В его глазах промелькнуло что-то тихое, грустное, будто тяжёлая мысль кольнула сердце.

Дэвин нахмурился, но, решив, что это просто остатки сонливости, осторожно поймал его пальцы и прислонил к своим губам.

— У нас есть что-нибудь на завтрак? — спросил Генрик, не отнимая руку. — Не думаю, что вы, уезжая, оставили еду в холодильнике.

Дэвин помрачнел и рывком сел на кровати, растирая затекшую шею.

— Нет, мы всё съели вчера вечером. Придётся потерпеть, пока мы не окажемся в Грейвендале...

— А когда мы там окажемся? — Генрик тоже сел, вопросительно подняв брови. — Помнится, автобус ходит не каждый день. Нам в любом случае придётся сидеть здесь до понедельника, если он вообще приедет именно в следующий понедельник.

Дэвин почувствовал, как на коже выступил холодный пот. Принцип "по одной задаче за раз" дал трещину: он совершенно не продумал пути для отступления. Скорее всего, Генрика ищет весь город, ищет отчаянно и с присущим сообществу фанатизмом. Каждый день промедления грозился стать для них фатальной ошибкой.

— Я знаю, где можно купить еды, — услышал он уверенный голос, возвращающий его к реальности. — В соседнем районе есть небольшой магазин, его держит старая, почти слепая женщина. Она тебя не узнает, даже если очень захочет. Я покажу на карте.

Дэвин заторможенно кивнул и подал Генрику телефон, наблюдая, как он открывает приложение и водит пальцами по узорам улиц.

— Здесь, — телефон вернулся к Дэвину с отмеченным флажком магазином. — Если пойдешь вот по этому переулку, тебя, скорее всего, никто не заметит. Главное — осторожно выбраться из дома.

Генрик смотрел на него спокойно, с нечитаемым выражением на лице.

— Думаешь, это безопасно? — проговорил Дэвин, опустив глаза на экран. До точки на карте было около получаса пути. — Может, спуститься к Форнам...

— Нет, — отрезал Генрик, нахмурившись. — Абсолютно точно нет. Я говорил с Джулинн... пару дней назад. Они нам не помогут.

— Ого, многое же я пропустил, — Дэвин покачал головой, потянувшись к брошенным на полу джинсам.

Генрик кивнул, едва слышно вздохнув.

— Много... Но это уже не важно. Будь осторожен, хорошо?

— Конечно, — штаны промерзли за ночь и неприятно холодили ноги. — А ты сиди здесь, понял? Не подходи к окнам, не включай свет, краны лучше тоже не трогать. И вообще, закройся изнутри и оставь ключ в замке, чтобы никто не смог взломать дверь. Я постучу вот так, — Дэвин несколько раз ритмично ударил по столу костяшками пальцев. — В рюкзаке есть ещё бутылка воды. Я быстро.

Он накинул на голову капюшон и машинально проверил карманы. Пальцы наткнулись на холодную рукоятку складного ножа, и Дэвин достал его, взвесил на ладони, вглядываясь в красный глянцевый пластик.

— Если что, — он сделал шаг назад и положил нож на столешницу, — используй его, ладно?

Генрик ничего не ответил, лишь слегка кивнул, и его взгляд задержался на ноже на долю секунды дольше, чем хотелось бы Дэвину.

Он стоял посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу, судорожно придумывая ещё одно напоминание, ещё одну причину, чтобы остаться здесь на несколько мгновений дольше. Генрик сидел на кровати, сложив руки на коленях, и смотрел куда-то в сторону. Так и не подобрав нужных слов, Дэвин наклонился к нему, собираясь поцеловать перед уходом, коротко, почти по-дружески. Но едва их губы встретились, Генрик потянулся навстречу, обвив его шею руками и придвигаясь ближе.

Поцелуй стал мягким, медленным и, на удивление Дэвина, долгим. Он ощутил тепло ладоней на своем затылке и на миг забыл, куда собирался.

Когда они разомкнули губы, Генрик не опустил рук. Его пальцы скользнули по щеке Дэвина, и он тихо произнес:

— Это на удачу.

Слова прозвучали просто, но в них было что-то неправильное. Слишком много нежности. Слишком много тепла.

Дэвин кивнул и выпрямился.

— Я скоро вернусь. Просто сиди тут, — и с этими словами он скрылся в полутьме коридора, поспешно натягивая куртку на внезапно покрывшиеся мурашками плечи.

***

Ледяной ветер гулял по безмолвным улицам Салвора. Город словно вымер. Холодное зимнее солнце с трудом пробивалось сквозь плотную завесу облаков. Оно выглядело бледным, чужим и совсем не грело. Коричневый снег вдоль обочин превратился в месиво, перемешавшись с песком и грязью.

Дэвин шёл, не поднимая головы, плотно надвинув капюшон на лицо, и с каждым шагом ему всё сильнее казалось, что за ним кто-то наблюдает. Вокруг стояла абсолютная, мёртвая тишина. Ни голосов, ни звуков машин — только лёгкий скрип снега под ногами и шорох ветра.

Магазин оказался закрыт. Пыльное стекло витрины отражало серое небо, на двери не было ни вывески, ни записки. Дэвин выругался, бесцельно и остервенело дергая за ручку, открыл карту и нашёл на ней другую точку. Не раздумывая, он быстрым шагом направился в указанном стрелкой направлении, снова и снова оглядываясь через плечо. В пустой тишине каждый шаг казался оглушительно громким.

У маленькой продуктовой палатки, ставни которой были опущены, стоял пластиковый ящик с бутылками молока и аккуратно сложенными булками хлеба. Дэвин замер, озираясь, точно вор, услышал собственное дыхание — тяжёлое, прерывистое. Никого. Только серый мёртвый город вокруг.

Схватив пару бутылок и несколько булок, он бросился обратно, стараясь не оглядываться. В груди нарастала тёмная, неприятная тревога. Почему-то ему казалось, что времени больше нет. Что что-то плохое уже происходит, пока его нет рядом.

Дэвин почти бегом добрался до многоэтажки, замедлившись лишь у входа во двор. Тёмные окна дома смотрели на него, словно ждали, когда он совершит ошибку. Или уже совершил, и теперь дом лишь насмешливо и молча наблюдал за его бессмысленными попытками играть в нормальность.

Дэвин облизал пересохшие губы и шагнул в подъезд, стараясь не шуметь. Здание встретило его мёртвой тишиной. Он поднимался по лестнице, мягко перешагивая через несколько ступеней, и сердце гулко билось где-то в горле.

На подходе к двери он сбавил шаг. Остановился перед ней, пытаясь отдышаться. Несколько секунд прислушивался к дому, к его настороженному молчанию, будто ждал, что он пошевелится и выдаст себя. Осторожно постучал в условленном ритме и снова прислушался. Ничего.

Дэвин подался вперёд, почти прижимаясь ухом к гладкому дереву. Пальцы с хрустом смяли замерзший хлеб. Он снова постучал, уже громче, пытаясь распознать хоть какой-нибудь звук — шаги, шорох, что угодно.

Абсолютная, вязкая тишина. Она поглощала его, заполняла уши, и в какой-то момент ему показалось, что барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Медленно, словно во сне, Дэвин потянулся к ручке и толкнул её. Дверь бесшумно отворилась, пропуская гостя внутрь. На мгновение он застыл, вцепившись в дверную раму. Мир вокруг будто остановился. Воздух в квартире казался таким же застывшим, как в подъезде, но ещё тяжелее. Пластиковые бутылки с молоком полетели на пол, со стуком ударившись о скрипучий паркет.

Дэвин кинулся в комнату. В ней всё осталось ровно таким же, как было до его ухода: раскрытый рюкзак в углу, чуть сдвинутый в сторону коврик, приоткрытые шторы. Смятый плед на кровати напоминал о том, что на ней кто-то сидел ещё совсем недавно, сидел и потом исчез, словно его никогда и не существовало. Дэвин кинулся к столу. Ни записки, ни знака, только крошки от вчерашнего ужина. Нож тоже исчез.

Неожиданно сзади под чьими-то лёгкими шагами скрипнула половица. Дэвин резко обернулся, облегченно выдыхая:

— Ты меня пиздец как напу... — и его взгляд уперся в стоящего в дверном проеме Сорена Форна.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, не моргая. Дэвин чувствовал, как адреналин в крови заставил его сжаться, приготовиться к прыжку, разбудил в нём какой-то первобытный страх загнанного в ловушку животного. Мозг подкидывал идеи, одну лучше другой: выпрыгнуть в окно? Ударить и выбежать из квартиры? Повалить и попробовать оглушить?

— Дэвин, — проговорил наконец мистер Форн. — Его здесь нет.

— Вы... — горло подвело Дэвина, заставив проглотить слюну. — Куда вы его... Где он?

— В больнице, — мужчина смотрел на него прямо, не отводя взгляда. — И мне нужно отвезти и тебя туда.

— Свяжете меня? — Дэвин отступил на шаг назад, споткнувшись о рюкзак и нелепо взмахнув руками.

— Зачем же, — без улыбки покачал головой Сорен, продолжая изучающе разглядывать парня. — Ты же не будешь сопротивляться, верно? Ты же умный мальчик?

Дэвин затравленно скользнул глазами по комнате. Ничего, что могло бы помочь ему сбежать.

— Мальчик мой, пожалуйста, поверь мне, — внезапно в голосе мистера Форна прозвучали нотки мольбы, — я на твоей стороне. Я не хочу, чтобы тебе навредили. Я помогу тебе, сделаю всё, что в моих силах. Но ты должен поехать со мной. Прошу, не усложняй ситуацию.

Дэвин молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Сознание никак не хотело успокаиваться, голова гудела от паники.

— А зачем туда увезли Генрика? — пробормотал он, вглядываясь в лицо мистера Форна. Оно снова стало непроницаемо спокойным.

— Готовить к ритуалу, — откликнулся он и протянул Дэвину руку. — Давай, мы ещё можем успеть. Я отвезу тебя на машине.

— Если вы мне врёте, — Дэвин недобро блеснул глазами, запуская руки в карманы, — я на вас нападу, пока вы будете за рулём. У меня нож есть.

Он сжал кулак в пустом кармане, представляя, как пальцы обхватывают прохладную рукоятку, и надеясь, что Генрик воспользовался им, исполосовав несколько культистских физиономий.

Молча спустился он по лестнице вслед за Сореном, прошёл к автомобилю по чавкающему снегу, опустился на переднее сиденье рядом с ним. Не стал пристегиваться и напряжённо наблюдал, как мужчина заводит двигатель. Если бы блокираторы дверей щёлкнули, запирая их внутри салона, Дэвин напал бы на него, ударил бы кулаком в шею, заставив закашляться, а потом с силой приложил бы лбом о руль, вышибая последний воздух. Но двери остались открытыми, и Дэвин немного расслабился. Значит, он сможет выпрыгнуть из машины на ходу, если что-то пойдёт не так.

Автомобиль тронулся, мимо потянулись застывшие дома и улицы.

— Почему в городе так тихо? — медленно проговорил Дэвин, покосившись на мистера Форна. Тот крепко держал руль обеими руками, напряжённо всматриваясь в дорогу.

— Перед ритуалом Салвор несколько дней... Празднует, — проговорил он после паузы, не отрывая взгляда от серой ленты, исчезающей под колесами. — Никто не работает, все сидят дома, молятся и скорбят о жертве, которую нужно принести ради процветания. Что-то вроде длинной минуты молчания. Местные называют это "днями смирения".

Дэвин сжал зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. "Смирение" звучало почти издевкой. Легко молиться и скорбеть, когда жертва — не ты и не кто-то из твоих близких. Жертву сейчас приносил только Генрик, и приносил он её против своей воли. И смиряться с этим Дэвин не был намерен.

Остаток поездки прошёл в тишине. Дэвин пристально следил за дорогой, не сводя глаз с каждой развилки, с каждого поворота. Он был готов в любой момент выскочить из машины, как только она свернет с пути к больнице. Но Сорен вёл ровно, по прямой, без единого отклонения от маршрута, пока наконец перед ними не появилось белое здание с тёмными окнами.

Холл встретил их гулкой тишиной. Их шаги эхом отдавались в просторном помещении, где горели только дежурные лампы в углах. Стойка регистрации была пуста, мониторы выключены. Проходя мимо, Дэвин мельком взглянул на кресло за стойкой. Ториан. Имя словно прозвенело в голове. Он замедлил шаг и покосился на Сорена, который уверенно шёл вперёд к тёмному коридору, не оборачиваясь. Нужно не забывать, кто твой враг.

Они двигались по безлюдным проходам. Почти всё освещение было выключено, погружая коридоры в мутную, неподвижную полутьму. Наконец Сорен остановился перед одной из палат, положил ладонь на ручку двери и замер на секунду.

— Генрик здесь, — сказал он тихо, глядя прямо на Дэвина. Затем открыл дверь и отступил на шаг, пропуская его внутрь.

Дэвин шагнул в комнату. Скрытое тенями пространство встретило его едва слышным жужжанием тусклой лампы под потолком. Белые стены, металлические койки, одну из которых не было видно за зеленой больничной занавеской.

Сердце вдруг забилось так громко, что, казалось, его удары заполнили собой череп. Дэвин сделал шаг вперёд. Ещё один. Вдохнул. Задержал дыхание. Протянул руку и резко отдёрнул шторку.

Койка оказалась пуста. На секунду в комнате не осталось ничего — ни воздуха, ни звуков, только болезненное эхо его сердцебиения.

Сзади раздался тихий щелчок закрывающейся двери.

Дэвин мгновенно развернулся и кинулся назад, обрушился на дверь с кулаками, как обезумевший зверь. За ней, отступив на шаг, стоял Сорен и наблюдал за беснующимся парнем через узкую прорезь смотрового окошка.

— Открой, блять! — крикнул Дэвин, дергая за ручку так, что суставы в плечах отозвались болью. — Выпусти меня отсюда, сукин ты сын!

Лицо мистера Форна оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то человеческое — едва уловимая тень сожаления.

— Я понимаю, что ты злишься. Но послушай. Успокойся и подумай, — тихо проговорил он. — Это ради твоего же блага.

— Ради моего блага? — Дэвин почти повис на ручке, изо всей силы ударяя по двери ботинками. Металлическая поверхность даже не дрогнула. — Это шутка? Где Генрик?! Что вы с ним сделали?

Сорен вздохнул, не отводя взгляда.

— Я знаю, тебе сложно это принять, но так нужно. Ритуал должен состояться. Это — единственный способ защитить наш город.

— Город?! — Дэвин ударил по двери кулаком, не обращая внимание на вспыхнувшую боль в костяшках. — Этот ёбанный город убивает людей!

— Никто не хочет убивать, — голос Сорена стал ещё тише и глуше, и Дэвину пришлось прислушиваться к каждому слову. — Ты думаешь, мне легко смотреть на то, что происходит? Мы с Элери уехали отсюда сразу после школы. Сбежали, потому что не могли смириться со всем этим... но жизнь распорядилась иначе. Элери заболела. У неё опухоль, Дэвин, вот здесь, — мужчина постучал пальцем по виску, и его голос дрогнул, — размером с грецкий орех. Ты знаешь, чем это заканчивается. Мы вернулись, потому что здесь болезнь отступила. Здесь она может жить.

Дэвин замер на мгновение, прижал ладонь ко лбу, чувствуя, как все мысли спутались в один горячий клубок. Руки дрожали, на разбитых костяшках выступили капли крови.

— Я знаю, тебе было нелегко... Всю жизнь, — снова заговорил мистер Форн, и его голос был спокойным и грустным. — Ты рос в хаосе, в постоянном страхе. Я вижу, как ты смотришь на свою мать. Я понимаю, как тяжело жить рядом с больным человеком. Она психически сломлена, и тебе приходится раз за разом собирать её осколки воедино. Это несправедливо. Для ребёнка это... разрушительно.

Судя по голосу мужчины, тому, как ровно и без раздумий произносил он слово за словом, какими продуманными казались паузы, можно было смело сказать, что он несколько раз репетировал эту речь. Дэвин поднял голову, чувствуя, как кровь оглушительно стучит в черепной коробке.

— Оставь мою мать в покое, — прошипел он, снова сжимая кулаки. — Ты не знаешь, через что нам обоим пришлось пройти.

— Нет, знаю, — перебил его Сорен, и в его голосе зазвенела забота. — Могу представить. Ты тащил этот груз на своих плечах, годами. И теперь вы оба без денег, с долгами, которые утянут вас на самое дно. Больница, лекарства, эта поездка... Ты думаешь, что вывезешь всё это в одиночку?

Дэвин вгляделся в расплывчатое лицо в крошечном окошке, скрытое в полумраке коридора. Если бы он только мог дотянуться до него, ударом заставить замолчать...

— Я не хочу, чтобы ты тратил жизнь на борьбу, которая тебя уничтожит, — продолжил Сорен мягко. — Останься здесь. Дай нам шанс. Мы с Элери будем заботиться о тебе. Мы можем стать той семьёй, которой у тебя никогда не было. Настоящей. Без истерик, без боли. Элери тебя обожает, ты знаешь это. Она станет тебе матерью, какую ты всегда хотел.

Он на мгновение замолчал, а затем добавил чуть тише:

— А я... Я могу быть для тебя отцом. Тем, которого ты заслуживаешь. Не таким, как твой настоящий. Мы ведь с тобой совсем неплохо ладим, верно?

Дэвин не мог заставить себя ответить. Грудь сдавило так, будто воздуха почти не осталось. Он чувствовал, как внутри всё клокочет — злость, обида, что-то совсем чужое, что он не мог до конца распознать.

— Подумай об этом, — Сорен шагнул ближе к окошку, всматриваясь в лицо Дэвина с другой его стороны. — Здесь для тебя есть всё, тебе стоит только протянуть руку. Уют, стабильность, будущее. Джулинн могла бы стать твоей девушкой. Она заботится о тебе, даже если не всегда знает, как это показать. И тебе больше не нужно было бы бороться.

— Не бороться? — Дэвин усмехнулся, его голос стал низким и хриплым. Он смотрел прямо в глаза Сорену, чувствуя, как предательски дрожат мышцы вокруг губ. — Ты правда думаешь, что я могу просто закрыть глаза на всё это? На Сталлана? На Ториана, которого вы убили, потому что он хотел помешать вашим планам? На Генрика, которого вы приносите в жертву, как кусок мяса, чтобы сохранить свои никчемные жизни? Ради того, чтобы что? Ебать твою дочку и жрать подачки с вашего стола?

Сорен сжал губы, но ничего не ответил.

— Ты говоришь, что хочешь заботиться обо мне? — Дэвин почти прижался лицом к холодному стеклу. — Тогда открой дверь. Прямо сейчас. Позволь мне спасти Генрика.

— Это невозможно, — покачал головой Сорен, снова отступая в полутьму.

— Невозможно, — передразнил Дэвин. — Это слово, которым вы оправдываете все свои поступки. Вы говорите себе, что ничего нельзя изменить, потому что так легче. Но знаешь что? Это ложь. Всё это — ёбанная ложь.

Сорен долго молчал, отступив ещё на шаг назад. Дэвин видел, как лицо мужчины скрывается в тени, но глаза по-прежнему неотрывно смотрят на него.

— Это не ложь, — наконец произнес мистер Форн. — Это — единственный выход. Единственный способ сохранить хотя бы то, что у нас есть. Иногда приходится идти на жертвы, чтобы спасти тех, кого любишь.

— А ты вообще слышишь себя? — Дэвин чувствовал, как к горлу подступает истерический смешок. — Ты говоришь о жертвах так, будто это просто разменная монета. Но это не ты жертвуешь собой. И не Джулинн. И даже не твоя драгоценная Элери. Это Генрик, блять! Это он, и вам удобнее закрыть на это глаза!

Сорен опустил голову, провёл рукой по волосам, будто пытаясь удержать ускользающие мысли.

— Я знаю, — пробормотал он. — Я знаю, что это неправильно... Но что мне остается? Я не могу позволить ей умереть.

— Так вместо этого ты приносишь в жертву ни в чём не виновного подростка? — Дэвин снова ударил в дверь кулаком, словно впечатывая свои слова в металл. — А ты сможешь смотреть на себя в зеркало после этого? Сколько ночей ты будешь повторять себе, что это было неизбежным, и ты просто ничего не мог изменить? Что это было меньшим из зол? Не Генрик виноват в болезни Элери. В этом вообще никто не виноват, и никто не должен за это расплачиваться.

Сорен резко выдохнул и закрыл рукой лицо. В его облике не осталось ничего от уверенного в себе врача. Он выглядел уставшим, постаревшим, словно вдруг осознал, насколько далеко зашёл в своем безумии.

— А может быть, я и не прав, — неожиданно процедил сквозь зубы Дэвин. — Сам Салвор виновен в болезни твоей жены. Он не прощает тех, кто бежит от него, наивно полагая, что этим спасёт свои шкуры. Здесь вы получаете здоровье, построенное на боли и страданиях — так почему бы вам не заболевать и не умирать раньше срока за пределами города, там, где его влияние ослабевает? Ты не думал об этом, а, мистер Форн?

Мужчина молчал. Он стоял напротив двери, как статуя, не шевелясь и даже почти не дыша.

— И теперь вы, трусливо поджав хвост, вернулись обратно и решили сделать вид, что ничего не было, закрыть глаза на происходящее вокруг сумасшествие. Но знаешь что? Сегодня вы приносите в жертву чужого ребёнка. А через десяток лет это может быть Джулинн. Или твой внук, — Дэвин говорил, почти касаясь стекла губами, оставляя на нем размытые отпечатки дыхания. — А это, скорее всего, будет кто-то из вашей семьи, поверь мне. Ведь вы уже предавали город, сбегали из него в поисках счастливой жизни. Ты сам знаешь, что местное сообщество не прощает ошибок. Каково тебе будет жить в постоянном страхе и с чувством вины за загубленную жизнь Генрика?

Дэвин судорожно схватил ртом воздух. Казалось, будто всю свою речь он говорил на одном выдохе. Наступила тишина, прерываемая только монотонным гудением потолочной лампы.

— Если я попытаюсь остановить ритуал, кара будет ещё более страшной, — наконец услышал он голос из темноты коридора.

— Тогда выпусти меня! — Дэвин дёрнул на себя ручку двери. — Не хочешь помогать — так хотя бы не мешай!

— А ты-то что можешь сделать? — горько усмехнулся Сорен. — Генрик сам пришёл к нам и добровольно согласился участвовать в ритуале. Они сейчас, наверное, уже в Мусткойте, готовятся... Автомобильная дорога туда начинается прямо за зданием больницы, им даже объезжать гору не пришлось...

Дэвину показалось, что земля ушла из-под ног. Он покачнулся и крепче схватился за металлическую ручку.

— Это неправда, — сдавленно проговорил он. — Он не мог.

Сорен взглянул на него с сожалением.

— Смирись, Дэвин, — вздохнул он, качая головой. — Ты опоздал. А если бы ты и успел... Вряд ли ты бы смог помешать неизбежному.

Дэвин оторвал пальцы от холодного металла и сделал шаг назад. Колени предательски задрожали, и он, повернувшись спиной к силуэту мистера Форна в маленьком окошке, тяжело опустился на одну из коек. Ему не хватало воздуха. Слова мужчины за дверью звучали приглушенно, как сквозь воду, но их смысл уже не доходил до него. Всё слилось в бесцветный, бессмысленный белый шум.

Если бы он обернулся сейчас, то увидел, с какой болью в глазах Сорен наблюдает за ним, как крепко сжаты его губы, и как испарина блестит на лбу. Но Дэвин не оборачивался. Он сидел, сгорбившись, уперев локти в колени и сцепив разбитые в кровь пальцы так сильно, что ногти впились в ссадины на костяшках.

Значит, Генрик ушёл добровольно. Ушёл, чтобы принять участие в ритуале, которого они оба старались избежать всеми силами. Воспоминания о произошедшим за последние сутки навалились на Дэвина удушающей волной, преломились, обрели новый смысл. Каждое слово, прикосновение, поцелуй — всё это было прощанием. Генрик специально отослал его за продуктами, давая себе время на побег. Он знал, что уйдёт. Знал, что, когда Дэвин вернется, он уже не будет его ждать. Знал, что ритуал состоится, и что ничего нельзя будет изменить.

Сердце сжалось так сильно, что Дэвин почти физически почувствовал боль. В груди разрасталось что-то огромное, тёмное, заполняющее каждую клетку, но он не мог назвать это чувство. Было ли это гневом? Отчаянием? Обидой за то, что Генрик не сказал ему ничего прямо? Или, может, это была вина?

Ему хотелось разжать кулаки и с силой ударить по койке, по стене, по чему угодно, лишь бы выбить из себя это разрывающее, непереносимое ощущение. Но вместо этого он сидел, невидящим взглядом смотря в одну точку перед собой, раз за разом прокручивая в голове далёкие образы минувших часов.

И тут его сознание зацепилось за один из них. Нож. Генрик взял с собой нож.

Грудь обожгло внезапной догадкой. Если бы он действительно смирился, если бы он правда пошёл с культистами, чтобы покорно принять судьбу, он бы не взял оружие.

Но он взял нож.

Он что-то задумал. И пусть его план был отчаянным, даже смертельно опасным, но это означало, что Генрик не сдался. Он не пошёл туда, как ягненок на бойню. Он знал, что у него есть хотя бы крошечный шанс победить. А значит, Дэвин должен стоять с ним плечом к плечу, бороться вместе с ним, освобождать ритуальных коз из клеток, опрокидывать чаши с вязкой кровью, метким ударом отправлять нелюдей в балахонах в нокаут.

Дышать стало легче, и водоворот чувств снова обжёг Дэвина изнутри. В грудной клетке закипела понятная, привычная, толкающая вперёд ярость. Он резко вскочил на ноги, обернулся, ожидая увидеть за стеклом бледное лицо мистера Форна, но коридор за дверью оказался пуст.

Дэвин в один прыжок преодолел расстояние до двери, заглянул в окошко, выгибая шею. Коридор, насколько хватало угла обзора, утопал во тьме и был совершенно безлюден.

— Сука! — воскликнул Дэвин, дергая за ручку, больше чтобы выплеснуть эмоции, чем реально надеясь на результат. Но неожиданно дверь поддалась и рывком распахнулась, так что парень чуть не упал, запнувшись о порог.

Дэвин застыл, испуганно оглядываясь, точно ожидая, что дверь вот-вот захлопнется, как капкан, и он вновь окажется в западне. Но ничего не происходило. Тёмный коридор терялся в полутьме здания, уходя в обе стороны от палаты.

Дверь была закрыта. Дэвин помнил это совершенно точно.

Значит, Сорен открыл её сам. Грудь болезненно сдавило, новая запоздалая волна ярости ударила изнутри. Это был тест? Очередная попытка сломить его? Заставить сделать правильный, по мнению культистов, выбор? Или же...

Дэвин сглотнул, переступая порог и закрывая дверь за собой. Сорен действительно отпустил его?

Но размышлять было некогда. Дэвин разжал пальцы, отпуская металлическую ручку, и, не оглядываясь, бросился вперёд. Он мчался по пустым коридорам, словно за ним гнался весь Салвор, словно в темноте за его спиной тянулись руки, пытаясь схватить, остановить, вырвать из него эту последнюю вспышку надежды.

Яркий свет зимнего дня полоснул по глазам, заставил остановиться на секунду, перевести дыхание. Машины на стоянке не оказалось, и у Дэвина снова появилось ощущение, что с ним играют, как с глупой мышью. Что там говорил мистер Форн? Что-то о короткой дороге к Мусткойту от больницы?

Откинув возникший в голове вопрос "А зачем он вообще сказал это тебе?", Дэвин уставился в телефон и судорожно увеличил карту местности. Никаких тропинок и уж тем более автомобильной дороги в гору около здания не было. Дэвин припомнил их поездку с классом, долгий спуск по серпантину на автобусе, подъем в гору и прогулку по залитому солнцем хребту к развалинам капища. Даже если он будет бежать всю дорогу, до Мусткойта он доберётся ближе к ночи.

Выпустив сдавленный вздох сквозь сжатые зубы, Дэвин бросился вдоль стены больницы. Недоверие к Сорену и надежда на то, что он не соврал, придавали ему сил. Дэвин свернул за угол и резко затормозил.

Дорога была. Полоска темного асфальта прорезала заснеженный лес и, уходя вверх по склону, змеилась между стволами высоких голых деревьев. Она была настоящей. Не заброшенная тропинка, не угадывающийся среди кустов просвет, а полноценная дорога, широкая, ровная, покрытая легкой коркой подмерзшего снега и с явными отпечатками автомобильных покрышек на нем.

В груди забилось внезапное горячее ликование. Дэвин глубоко вдохнул, стараясь взять себя в руки, и бросился вверх по склону.

Воздух резал лёгкие ледяным лезвием, врываясь внутрь резкими, болезненными глотками. Спина быстро покрылась потом, даже несмотря на пронизывающий холод. Куртка липла к лопаткам, тёплый пар срывался с губ при каждом рывке вперёд. Уже через несколько минут мышцы начали ныть от непривычной нагрузки.

Дорога становилась круче. Бедра и икры напрягались с каждым шагом, ощущение тяжести росло, превращая ноги в чугунные гири. Теперь каждый вдох давался с трудом, был неглубоким, быстрым, почти спазматическим. Лёгкие требовали кислорода, но воздух был слишком холодным, слишком влажным. Дэвин замедлился, наклоняясь вперёд, пытаясь отдышаться и унять головокружение. Виски пульсировали, сердце билось в горле. На секунду показалось, что от нехватки кислорода начнет мутить.

Но он не мог останавливаться. Выпрямившись, он снова двинулся вверх, с силой отталкиваясь от промерзшего асфальта, заставляя себя держать темп.

Вокруг было тихо. Лес словно тоже праздновал день смирения. Не было слышно ни пения птиц, ни шорохов в зарослях, ни треска веток. Только холодный ветер налетал порывами, ударяя в лицо, пробираясь под одежду, роняя вниз редкие длинные иглы с высоких елей.

Дэвин чувствовал, как вместе с усталостью его телом овладевало какое-то новое, необъяснимое ощущение. Дорога перед ним будто рассыпалась на фрагменты, то исчезая из поля зрения, то вновь собираясь в цельную картину, преломлялась, вела чуть в другую сторону. Каждый шаг казался слишком длинным или слишком коротким, как будто реальность вдруг забыла, как работают расстояния.

Воздух становился густым, вязким, словно Дэвин вдыхал что-то чужеродное, не предназначенное для лёгких. Он втягивал его глубоко, но дыхание не приносило облегчения, не освежало — лишь усиливало странную одурь, наваливающуюся на него всё сильнее.

Это усталость.

Должно быть, усталость.

Но он ощущал её не так, как раньше. Он знал, каково это — загонять себя до изнеможения, чувствовать, как мышцы горят, как лёгкие сжимаются, требуя отдыха. Но сейчас переставлять ноги с каждым метром становилось всё труднее, не из-за боли — скорее из-за какой-то неестественной инертности. Как будто тело вдруг стало слишком тяжёлым для собственного веса, чужим, непослушным.

И в то же время... Он не замечал, как преодолевает путь. Оглянувшись, Дэвин увидел, что дорога теряется далеко внизу, исчезая за деревьями, а больница теперь выглядит крошечной, будто игрушечный макет, оставленный среди красных спичечных коробок.

Когда он успел пройти так много? Голова гудела, словно кто-то играл на расстроенной скрипке прямо внутри черепной коробки. Зрение рассыпалось на разноцветные блики, мир искрился и плавился, становясь то резкими осколками стекла, то размазанными красками, разлитыми по поверхности воды. И вдруг, сквозь толщу наплывающих облаков, он увидел впереди длинное плоское пятно автомобильной парковки.

Почти весь инородный, теряющийся в белых клубах тумана заасфальтированный кусок земли был занят машинами. Их было слишком много. Слишком много для этого пустого, молчаливого места, слишком много для людей, которые якобы должны были сидеть по домам и молиться об отпущении своих грехов. Сердце в груди неприятно сжалось, и Дэвин прищурился, пытаясь сфокусироваться на деталях, бездумно подходя ближе.

От парковки вела тёмная колея следов, они тянулись длинной цепочкой прямо по неглубокому, промерзшему снегу, грубо разрывая его поверхность. Дэвин нагнулся, уперев руки в колени. Совсем недавно здесь прошла небольшая толпа, и их фигуры растворились в низко висящих над горным хребтом облаках. В глазах двоилось, отпечатки подошв прыгали, переплетались, спешили вперёд, словно подгоняя Дэвина, призывая не терять времени. Он яростно заморгал, встряхнул головой и ступил на утоптанную тропинку. Где-то среди этих следов, должно быть, затерялись и следы Генрика.

Густые молочно-белые облака упали на перешеек, превращая мир вокруг в однородное мутное пространство без верха и низа. Снег на земле плавно перетекал в густой, напитанный влагой воздух, и только тёмная колея под ногами задавала направление. Если бы не она, Дэвин быстро бы потерял способность ориентироваться.

Он не знал, сколько времени прошло, но тут из тумана впереди выступили очертания прорезающих небо камней Мусткойта. Они были чёрными, неожиданно резкими, словно нарисованные тушью на гладкой бумаге. Вокруг камней неясной массой толпились тёмные фигуры, кольцом опоясывая капище.

Дэвин почувствовал давление внутри головы, точно все его мысли превратились в пчелиный гудящий рой, мечущийся в черепной коробке, и немного сбавил скорость. У него не было никакого плана. Он просто пришёл, ведомый отчасти своими чувствами к Генрику, отчасти безрассудной уверенностью в нереальности происходящего и в своем бессмертии. Людей у Мусткойта собралось столько, что раскидать их всех, пробраться к видящему и вместе улизнуть у культистов из-под носа было бы просто невозможно. Оставалось только быть рядом и положиться на Генрика, успеть вовремя понять и подхватить его план, каким бы он ни был.

Пока Дэвин мысленно рассуждал, приближаясь к камням, по толпе прокатилось волнение: его заметили. От темной массы отделилась одна фигурка и побежала ему навстречу. Дэвин прищурился, снова покачав головой, словно пытаясь найти удобное положение для разбушевавшегося в мозгу улья.

Из тумана выступила Джулинн. Растрёпанная, в наспех накинутой куртке, с пятнами от мороза на щеках. Её глаза блестели каким-то лихорадочным возбуждением, точно она собиралась совершить что-то одновременно пугающее и восхитительное.

— Дэвин! — воскликнула она, подбегая ближе и расставляя руки в стороны, словно бы для объятий. — Стой, тебе нельзя дальше!

— Дай пройти, — сухо бросил Дэвин, стараясь не смотреть на неё.

Он приблизился к девушке, намереваясь обойти её сбоку, но она повисла у него на руке, уперев пятки в промерзлую землю.

— Я тебя не пущу! — проговорила она срывающимся от нервного напряжения голосом. — Прошу тебя, пожалуйста, не мешай.

— Да отвали! — Дэвин дёрнул рукой, стараясь высвободится. Он просто не мог себе позволить ударить ее, хотя именно это помогло бы ему расцепить мешавшие двигаться тиски. — Ты что, с ума сошла?! Ты вообще понимаешь, что сейчас будет происходить?

— Понимаю, — Джулинн твёрдо взглянула на него, и в её глазах показались слёзы. — Так нужно, Дэвин, пожалуйста, я тебя прошу, я умоляю, просто дай этому случиться...

Дэвин судорожно выдохнул, чувствуя, как её пальцы намертво вцепились в него, сжимая кожу сквозь ткань куртки. Собрав все свои силы, он резко дёрнул руку на себя и вверх, одновременно другой отталкивая Джулинн прочь. Девушка пошатнулась, ослабила хватку, отступила на шаг, жалобно вскрикнув. На мгновение Дэвину показалось, что на этом всё и закончится, и она не будет больше препятствовать ему.

Он развернулся к капищу и заметил, что несколько высоких фигур отделились от толпы и спешили к ним. Но Дэвин не успел даже испугаться и продумать следующий шаг — в эту же секунду его подколенную впадину пронзила боль, равновесие исчезло, а земля покачнулась и стремительно полетела к лицу.

Подбородок ударился о камень с оглушительной силой. Боль хлынула сквозь сознание, разливаясь по челюсти, отдаваясь во всех костях лица. Воздух вырвался из лёгких, и в первое мгновение Дэвин не мог вдохнуть, не мог даже сообразить, что случилось — только бесконечная пустота, обволакивающая его изнутри, заполнила всё пространство. Низкий, пульсирующий гул в голове взорвался тысячами жал и крыльев.

Дэвин судорожно втянул носом воздух, с трудом заставляя лёгкие вновь заработать. Грудь болезненно сдавило, но кислород всё же прорвался внутрь, принеся с собой резкую вспышку ощущения тела. Движение за спиной и вокруг него заставило быстро вернуться к реальности. Кто-то подхватил его под руки с двух сторон, поднял с земли, поставил вертикально.

— Прости, пожалуйста, — всхлипывая, повторяла Джулинн где-то рядом. Дэвин повернул голову на звук: она стояла, зажав руками рот, и крупные горячие слёзы катились по её щекам.

Незнакомцы, держащие Дэвина под руки, грубо встряхнули его, заставляя идти вперёд, к колышущейся в тумане темной людской массе. С неуместным разочарованием вглядывался Дэвин в неясные фигуры: обычные горожане, в цветных шапках и вязаных шарфах, в засаленных куртках и растоптанных ботинках. Никаких жрецов в балахонах, никаких карикатурных злодеев, ничего великого или торжественного. Эти испуганные, заурядные, невежественные люди будили в Дэвине настоящее омерзение.

От толпы отделилась Элери, подбежала к дочери, прижала её к груди. С грустью и сожалением посмотрела на Дэвина, словно пыталась извиниться перед ним одним лишь взглядом. Поодаль, за одной из колонн, Китон вытянул шею, силясь рассмотреть пришельца. Стоило ему узнать Дэвина, как он испуганно попятился, точно боялся, что одноклассник заметит его, но стоящая рядом Зевелла цыкнула и дёрнула его за рукав, принуждая остаться на месте. Эмелиса Йорф стояла среди толпы, опустив голову и сосредоточенно глядя себе под ноги, будто не замечая происходящего вокруг.

Дэвина вели сквозь ряды незнакомых ему людей, и те бросали на него быстрые, ничего не выражающие взгляды, точно марионетки, чьи нити безвольно упали на землю.

Не доходя до первого ряда камней, Дэвин и его спутники остановились. Мужчины по обеим сторонам от парня почтительно склонили головы, приветствуя сухого старика в инвалидном кресле, сосредоточенно читавшего какую-то неизвестную Дэвину молитву с закрытыми глазами.

Кустос сидел, низко склонившись над закрытой книгой, лежащей у него на коленях, и монотонно проговаривал слова древней ритуальной песни:

Жѣртва пѧдь, крѧвь въ землю,

Камънь молвит, тѧнь дрожит.

Ключь смыкаи, волю скручь,

Словомъ пѣчать на духѣ лѧжь.

Шелест его голоса разлетался над головами прихожан, ударялся о каменные колонны, растворялся в густом тумане. Толпа завороженно впитывала в себя каждое слово, каждый звук, колыхалась, точно единый дышащий организм. Дэвину начало казаться, что гудение исходит от людей вокруг, будто пчелиный рой вырвался из его головы и заполнил собой всё видимое пространство. В глазах плясали чёрные точки, лицо горело, по подбородку стекали капли крови.

Гевенар замолчал и медленно повернулся к Дэвину.

— Мой милый мальчик, — его голос прозвучал будто издалека. — Вовсе не обязательно было спешить с кровавыми жертвами. Но я рад, что ты здесь.

Повинуясь едва заметному движению пальцев кустоса, толпа перед ними расступилась, открывая вид на камни Мусткойта. Гевенар чуть склонил голову набок, и в его выцветших глазах промелькнуло нечто, похожее на снисходительное сожаление, словно бы он разглядывал не юношу перед собой, а упрямого ребёнка, который слишком поздно осознал последствия своей дерзости.

— Твоя непокорность доставила мне немало беспокойства, — каждое слово Гевенара тянулось бесконечно долго, камнем падая в пропасть сознания. — Но к счастью, никому не дано помешать предначертанному свыше. А я тем временем размышлял, какое наказание достойно такого неразумного упрямства. И знаешь, Дэвин... — голос его звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости таилась беспощадная жестокость. — Я понял, что нет кары страшнее, чем позволить тебе увидеть. Увидеть всё, чему ты тщетно пытался воспрепятствовать. Увидеть то, что свершится, несмотря ни на что.

Дэвин перевёл взгляд с ледяных, пустых глаз кустоса вперёд, на чёрные, устремленные вверх колонны. Там, среди сужающихся к центру кругов, виднелось какое-то движение.

— Так что стой и смотри, мальчик. Смотри, как вершится судьба. Смотри и осознавай, что твоя борьба — лишь прах, развеянный над этими камнями.

Дэвин напряг зрение, тщетно борясь с головокружением и подступающей к горлу тошнотой. Реальность перед глазами дрожала, искажалась, но постепенно его взгляд сфокусировался на том, что происходило в центре каменного круга.

Там, на плотных подстилках, сидели двое. Первой его взгляд выхватил из тумана Вианну. Женщина выглядела иначе, чем при последней их встрече. Опрятная, вымытая, в чистой одежде, но всё ещё слишком худощавая, с болезненным румянцем на впалых щеках. Её волосы, прежде торчавшие грязными клочьями, теперь были заплетены в некое подобие причёски, словно кто-то постарался превратить её в жрицу, достойную ритуала. Однако даже эта тщательно подготовленная маска не могла скрыть безумия в её взгляде.

Вианна бредила. Она говорила быстро, выплевывая отрывистые фразы, которые порой сливались в невнятный поток, а потом вдруг замирала в ожидании ответа. Руки её дрожали, но не от холода — от перевозбуждения, от лихорадочной, маниакальной энергии, переполнявшей её хрупкое тело. Глаза метались в глазницах, поминутно закатываясь наверх, в уголках губ застыла белесая пена.

К одной из колонн, у самого основания, была привязана грубая веревка, охватывающая её лодыжку. Веревка казалась тонкой, но явно достаточно прочной, чтобы удержать истощенную женщину, если она вдруг попытается вскочить и броситься прочь.

Рядом с ней сидел Генрик. Дэвин не слышал слов, но видел, как его губы шевелятся, как он что-то говорит Вианне, наклоняясь ближе, чтобы она могла лучше его разглядеть. В его движениях не было суеты, не было страха, только спокойная решимость. Он держал её руки в своих, крепко, но не жестко, большими пальцами медленно поглаживая костлявые запястья, словно помогая женщине удержаться на поверхности бушующего внутри неё хаоса.

Вианна то застывала, цепенея, будто внезапно проваливалась в тёмные глубины своего разума, то снова начинала говорить быстро, сбивчиво, дергая руками, но Генрик не отпускал её. Дэвин знал, что его голос был мягким, ровным, уверенным. Голос, который мог удержать на краю того, кто уже готов был сорваться в пропасть.

Дэвин чувствовал, как грудь налилась свинцом, и вместе с тем ноги будто вросли в землю. Генрик знал, что ждёт его впереди. Знал, что рискует не спастись. Но даже сейчас, вместо того чтобы бороться за себя, он пытался смягчить участь другого человека.

Дэвин хотел закричать. Хотел сорваться с места, броситься вперёд, схватить его за руку, выдернуть прочь, разорвать этот чёртов круг, пока ещё не поздно. Но тело пронзила какая-то необъяснимая усталость, сознание будто отделилось от него, плыло вокруг камней, закручивалось спиралями вместе с клубами тумана.

Голос Гевенара, глухой, надтреснутый, снова прорезал тишину:

— Началось.

Туман сгустился. Он больше не просто стелился по земле, он закручивался в воронки, вытягивался в воздух, обретая угловатые, ломаные очертания. Дэвину казалось, что он различает в нём что-то — то ли тени, то ли фигуры, нечеловеческие, колоннообразные, с пустыми провалами там, где должны быть глаза. Они то двигались медленно, то дергались в стороны, будто в такт его собственному сердцебиению.

Давление в воздухе изменилось так резко, что у Дэвина заложило уши. Люди в толпе замерли, вытянув шеи к центру капища, а затем почти разом затряслись, будто по их телам пропустили электрический ток. Дэвин и сам почувствовал отдаленную дрожь, заставившую мышцы непроизвольно сокращаться.

Люди вокруг бились в экстазе. Их пальцы судорожно сжимались, губы двигались, беззвучно произнося молитвы, а глаза, широко раскрытые, неотрывно следили за каменным кругом. Некоторые кусали губы до крови, другие же, казалось, забыли, как дышать.

Земля под ногами стала мягкой, зыбкой, точно болото, и отдаленные голоса духов, которые Дэвин не мог по-настоящему услышать, словно проникали прямо в его кости, в самую глубину черепа. Они не говорили словами — они были гудением, хрустом, шёпотом на грани восприятия.

В центре каменного круга ничего ещё не происходило. Генрик всё так же сидел перед Вианной, уронив ладони на колени, и его лицо показалось Дэвину бледнее обычного, а глаза смотрели куда-то внутрь себя, будто юноша прислушивался к одному ему слышимому голосу. Вианна рядом с ним извивалась в сотрясающих её тело судорогах, вгрызалась зубами в ткань подстилки, рыла ногтями чёрную землю.

Казалось, что жизнь и движение существовали теперь только между каменными столбами. Толпа, окружившая их, дрожала, будто напряжение, сгустившееся в воздухе, волнами проникало сквозь их тела. Воздух гудел и искривлялся. Дэвин видел, как Генрик поднимается на ноги, будто в замедленной съемке. Как внезапно налетевший порыв ветра растрепывает его непослушные кудри. Как рука тянется к карману, извлекая из него что-то красное, блестящее, как кровь.

Он поднял глаза, и их взгляды встретились. Тишину прорезал оглушительный щелчок — это лезвие выпрыгнуло из рукоятки.

— Прости меня, — Дэвин скорее понял, что Генрик произносит эти слова, чем действительно их услышал. — Я не хотел, чтобы ты это видел.

Прежде чем Дэвин успел осознать смысл сказанного, Генрик провёл лезвием по запястью. Сталь распорола кожу легко, точно танцующий во тьме луч света. Одно движение — точное, расчётливое, неотвратимое. Потом, перехватив нож перестающими слушаться пальцами, второе — прежде чем боль успела догнать сознание. Из разорванных вен хлынула густая, почти чёрная кровь, струями полилась с пальцев, пропитала одежду, запачкала подстилку, окрасила алым чистый белый снег. Воздух стал плотным, точно сам мир затаил дыхание, и в наступившей мёртвой тишине Дэвину показалось, что он слышит, как сердце Генрика сбивается с ритма, ослабевает, замедляется вместе с уходящей из него жизнью.