Глава 22. Видящий да увидит

Тёплая вода приятно грела руки. Генрик стоял у наполовину заполненной грязной посудой раковины и бесцельно сжимал и разжимал пальцы под струей, льющейся из крана. Нужно было отвлечься от тяжёлых, тоскливых мыслей, сдержать подкатывающие к горлу слёзы, сделать вид, что всё в порядке.

Вода падала на ладони, стекала вниз и исчезала в тёмном жерле слива. Слишком похоже на его собственную жизнь: даже если бы он постарался удержать её тепло, она всё равно бы просочилась сквозь пальцы и навсегда исчезла в чёрной неизвестности, оставив за собой только пустоту и фантомное ощущение прикосновения к коже. Сколько бы Генрик ни старался сохранить рядом с собой что-то хорошее, сколько бы ни пытался изменить ситуацию — всё ускользало, растворялось. И чем сильнее он сжимал кулаки, тем быстрее всё утекало прочь.

Это чувство вернулось к нему сейчас, как старый назойливый родственник. Генрик тяжело вдохнул и прикрыл глаза. Казалось, что ничего не изменилось с того дня, когда он стоял в ванной, похолодевшей рукой держа бритву, которую заранее спрятал в кармане. Тогда его взгляд упал на тонкую голубую жилку на запястье, подрагивающую, будто от страха, и он замер, осознавая, насколько она хрупкая. Как легко было коснуться её лезвием, перерубить, выпустить на волю переполнявшую его тоску вместе с густой кровью.

Ему казалось, что пустота, в которой он жил, была хуже боли. Она заполняла его изнутри, отравляла, лишала желания бороться. Ему просто хотелось, чтобы всё закончилось. И вместе с тем, фантазии о переполохе, который вызовет его самоубийство, приносили странное, нездоровое ощущение счастья. Когда бритва коснулась кожи, Генрик почувствовал странный покой. Не боль, а облегчение.

Но тогда что-то пошло не по плану. Он помнил, как струи крови, широкие, ярко-красные, начали скатываться по его рукам, и вместе с ними внезапно появилось жгучее желание жить. Оно пришло из ниоткуда, неожиданное, словно чужое. Он не хотел умирать. Хотел, чтобы кто-то вытащил его из этой ямы. И он сам, до сих пор не понимая как, на шатающихся ногах вышел в коридор и позвал на помощь.

Пусть он выжил тогда, и вскоре все сделали вид, что этого досадного инцидента и вовсе никогда не было — пустота внутри осталась. Чёрная, как дыра водопроводного слива с мерзкой слизью на стенках, уходящая куда-то в глубины сознания. Она всасывала в себя всё хорошее, что, пусть и редко, но происходило с Генриком, заполняла внутри каждую трещинку густым прогорклым туманом. Даже сейчас, когда Генрик знал, что в его жизни появился ценящий его человек, человек, с которым ему было по-настоящему хорошо и спокойно, тьма внутри не исчезала. Она лишь иногда опускала свою тупорылую голову, затаившись на окраине восприятия, только затем, чтобы после вцепиться в новые, светлые эмоции острыми зубами и разорвать их на куски. Ведь все хорошие моменты — тёплые, нежные, наполненные любовью, — заканчивались слишком быстро. Как будто сам мир не хотел, чтобы Генрик был счастлив.

Юноша оперся ладонями о край раковины, чувствуя, как внутри снова растет тошнотворное ощущение беспомощности. Он не знал, что с этим делать. Как вырваться из замкнутого круга, где радость была мимолетной, а боль — постоянной. Ему казалось, что даже Дэвин — единственное настоящее, за что он мог держаться, — тоже ускользал, но не потому, что хотел. А потому, что такова была его, Генрика, судьба. Каждая их встреча прерывалась, словно кто-то бил их по рукам, стоило лишь на секунду расслабиться и почувствовать прилив эндорфинов. Очередная издевка.

Тяжёлая поступь отца, спускающегося со второго этажа, заставила Генрика вздрогнуть, смахнуть подступившие к глазам слёзы и взяться за губку для мытья посуды. На лицо маской легло выражение безразличия. Что за чувства ни бурлили бы внутри, внешне Генрик всегда старался выглядеть спокойно, даже сонно. Так было безопаснее.

Он принялся отмывать застывшие кусочки еды с тарелок, когда Рейлан молча зашёл в кухню и остановился у него за спиной.

— Ты что-то готовил? — будничным тоном спросил он.

— Да, для себя, — не оборачиваясь, ответил Генрик, ставя чистые тарелки на сушку.

— Пахнет вкусно, — в голосе отца сквозила досада. Генрик слышал, как под его массивным телом скрипнул стул.

— Свари себе макароны, — безразлично бросил парень через плечо, стараясь справиться со своей работой как можно быстрее. Ему не хотелось находиться в одной комнате с этим человеком.

Рейлан молча сидел за столом. Генрик был уверен, что, выключи он сейчас воду, то услышал бы его тяжёлое сопение. Наконец, последняя тарелка отправилась на металлическую решетку, и парень обернулся, вытирая руки полотенцем.

Отец пристально смотрел на него, постукивая пальцем по столешнице. В ответ на вопросительный взгляд подростка он попытался улыбнуться, но мышцы его лица не привыкли к такому упражнению, и улыбка вышла неестественной:

— Ты бы научил меня готовить что-то из твоих блюд, а то всё макароны и макароны...

Генрик отложил полотенце и оперся руками о кухонную тумбу.

— Беспокоишься, что у вас больше не будет кухарки после того, как вы принесете меня в жертву?

Рейлан не отвёл глаза, продолжая монотонно ударять пальцем по деревянной поверхности. Несколько секунд прошло в тягостном молчании.

— Ты что-то хочешь сказать? — раздражённо выпалил Генрик. Поведение отца казалось ему непривычным. Он не пришёл бы к нему просто так, по-родительски.

— Твой друг, Дэвин, скоро покинет Салвор, навсегда, — выдержав небольшую паузу, проговорил мужчина. Ни один мускул не дрогнул на его лице, поза не изменилась, только палец сбился с ритма. — Думал, тебе будет интересно это узнать.

Генрику показалось, что комната покачнулась и пол уходит из-под ног. До боли в суставах он вцепился в край тумбы, непонимающе смотря на расплывающийся в глазах силуэт сидящего напротив отца.

— Почему? — только и смог он выдавить из себя.

На лице Рейлана промелькнуло странное выражение, похожее на жалость. Он качнул головой:

— Я слышал, что на это есть много причин. Самое главное: его мать уволили из больницы после срыва, так что она не сможет найти здесь работу. Мне жаль, правда, — неожиданно добавил он, опуская глаза.

— Неужели? — выдохнул Генрик, чувствуя, как предательски начинает дрожать подбородок. Всё рушилось, летело в глубокую чёрную яму, и он тоже скользил по её песчаным гладким склонам вниз, в темноту. — И... Когда они уедут?

— Скорее всего, через пару дней, — откликнулся Рейлан, перестав барабанить по столу. — Может, мы с мамой можем как-то...

— Оставьте меня в покое, — тихо пробормотал Генрик, отклеившись от кухонной тумбы и направившись к выходу из кухни на непослушных ногах. В глазах темнело, точно весь мир сузился до воронки, закручивающейся прямо перед его лицом.

Рейлан проводил его взглядом, сдвинув брови. Он остался сидеть за столом, молча уставившись на свои руки, словно все ответы можно было найти в пересечении грубых линий на ладонях.

Генрик не помнил, как добрался до своей комнаты, закрыл дверь, сделал несколько шатких шагов к кровати и опустился на пол около неё, обняв себя за плечи. Спина его коснулась холодной стены, а руки судорожно сжались, пытаясь удержать хотя бы видимость контроля над этим хаосом. Казалось, что весь мир обрушился в один миг. Каждое слово отца звенело в ушах, как погребальный колокол: "Дэвин скоро уедет. Навсегда".

Он крепко зажмурился, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Они катились по щекам, горячие, будто раскаленные иглы, но это не приносило облегчения. Мир снова показал, что для него, Генрика, не заготовлено счастливого финала. Даже самое дорогое и важное — его Дэвин — было обречено исчезнуть. Как и всё хорошее в его жизни. Как и, должно быть, сама его жизнь.

Эти мысли разъедали его. Однако, неожиданно для самого себя, Генрик почувствовал, как боль внутри начала меняться. Вместо пустоты появилась горечь, которая сначала лишь блекло вспыхивала мелкими искрами, но постепенно разгоралась, как тлеющий уголь. Его дыхание стало рваным, а кулаки сжались. Он вспомнил, как Дэвин справлялся с ударами судьбы: смыкал зубы, поднимался и бросал вызов всему, что пыталось его сломать. Это всегда казалось Генрику невероятным, почти сверхчеловеческим.

"Если бы я мог быть таким же, — подумал он, чувствуя соленую влагу на щеках, — не сдаваться, не плыть по течению, бороться".

Все его мысли обратились к добравшемуся уже, должно быть, до дома парню, высокому, крепкому, как металлический прут, который способен выдержать на себе много тонн веса и не сломаться. Генрик знал о нём достаточно, чтобы понять: какие бы удары ни наносила Дэвину судьба, он всегда поднимался на ноги, помогая себе крепким ругательством, отряхивался и снова бросался в бой. Отъезд из города Дэвин тоже воспримет как очередную битву, и будет сражаться с обстоятельствами в привычной ему манере. Генрик был уверен в этом и сам удивился своей уверенности. Голос сомнения, нашептывающий противное "Почему ты думаешь, что он будет сражаться за тебя?" заглушило твёрдое "Он точно будет сражаться за тебя". Генрик вытер слёзы ладонями и поднял голову. Значит, и у него нет права сдаваться.

Осторожно, держась за кровать, Генрик поднялся с пола и залез с ногами на мягкое одеяло. Его шатало. Сказывались бессонные ночи, последнее время ставшие его постоянными спутницами, и изматывающее психическое напряжение. Тело всё ещё ощущалось ватным, будто после обморока, но мысли в голове были четкими и понятными. Надо что-то делать. В одиночку Дэвин не справится.

Дневник Вианны всё ещё лежал неподалеку, сдвинутый к стене. Сцена, произошедшая совсем недавно здесь же, на этой кровати, вспыхнула в памяти, на секунду вытесняя все остальные мысли и чувства. Несмотря на хроническую усталость и тяжесть в голове, Генрик искренне желал сегодня подарить Дэвину главный подарок, который запомнился бы им обоим. Ему хотелось, не спеша, исследовать каждую клеточку любимого тела, вслушиваться в тяжёлое дыхание и по нему узнавать особые точки на мягкой коже. Хотелось всматриваться в раскрасневшееся лицо, на котором отражалось такое непривычное для Дэвина выражение желания и нежности. Хотелось, чтобы всё произошло постепенно, органично, медленно... Да, как можно медленнее, чтобы запомнить каждую секунду, впитать в себя каждый стон, сорвавшийся с губ, сохранить в памяти каждое прикосновение. Хах, как наивно было полагать, что нечто настолько желанное и прекрасное могло произойти с ним, в этом доме, в этом пожирающем свет городе.

"Значит, надо сделать всё, чтобы это произошло. Может, не здесь и не сейчас, но произошло", — крепко сжав зубы, подумал Генрик, подвигая к себе растрёпанный дневник.

Он распахнул потертую обложку и перелистал страницы, стараясь сфокусироваться на и без того расплывающемся по листам тексте. Глаза щипало, словно в них осел песок. Генрик с остервенением протер их краем кофты и снова уставился в дневник.

Первые страницы свидетельствовали о ясности ума женщины. Она записывала какие-то рецепты, составляла списки продуктов, сохраняла на бумаге памятные даты. Генрик понимал: Вианна старалась поддерживать видимость нормальной жизни. Но потусторонние силы, чем дальше, тем активнее вторгались в её жизнь. Вот записанное воспоминание о том, как сестра Вианны много лет назад предложила ей нанести защитный символ на стену, и полное отчаяния замечание: "К чему было марать стену, если их становится только больше?"

Генрик перевернул ещё несколько страниц, содержание которых уже почти выучил наизусть. Вианна постепенно всё больше погружалась в пучину безумия, строчки записей начали прыгать, вызывая у юноши резкую головную боль. "Они стоят и смотрят", "они за окном", "мне отсюда никогда не выбраться", "почему я?" — эти короткие мольбы о помощи повторялись много раз, в нескольких вариациях, пересекая бумагу в разных направлениях. Бедная женщина. Никто не разделил с ней бремя этого ужаса. Никто не услышал её безмолвные стенания. Генрик провёл по записям кончиками пальцев. Он, должно быть, тоже опоздал.

Духи загнали Вианну в ловушку собственной квартиры, судя по дневнику, поджидали её прямо за дверью, облепили окна темной пеленой. Генрик рефлекторно поднял глаза на задёрнутые занавески. Он слишком хорошо помнил свои ночные кошмары, которые плавно перетекали в реальность, стоило ему вынырнуть из забытья на влажных от пота простынях. Тогда, за окном, на уровне второго этажа дома, маячили тёмные фигуры, осторожно ощупывая запотевшее стекло, точно проверяли его на прочность. Они манили Генрика, забивавшегося в угол от ужаса, звали выйти наружу. Его предшественница, Вианна, выбрала затворничество. Бегство.

Генрик сглотнул горькую слюну и медленно встал с кровати. Очевидно, духи не хотели навредить. Они лишь выбирали себе собеседника, способного услышать их, и всеми силами добивались аудиенции. Вианна, как и многие до неё, не понимала этого. Рядом с ней не было человека, способного вселить в неё веру в собственные силы и помочь справиться со страхом. Взглянуть на происходящее под другим углом. Но у Генрика такой человек был. И, как только страх отступал, обнажая разум, мысли становились четче и начинали формироваться в смелые, почти безрассудные планы. Можно было продолжать бежать, забиваться в угол и покорно ждать своей судьбы. А можно было бороться. И Дэвин показал ему, как.

— Если люди не могут дать мне ответы, возможно, духи захотят это сделать, — пробормотал себе под нос Генрик и резким движением отдёрнул легкую занавеску.

На секунду ему показалось, что на улице стоит непроглядная темнота. Но затем его взгляд зацепился за едва различимое движение. Тьма уплотнилась, словно скапливаясь в одном месте, и Генрик понял: это не просто отсутствие света. Это что-то живое.

Он сделал осторожный шаг вперёд, с трудом заставляя себя смотреть на окно. Там, по ту сторону стекла, за ним наблюдало нечто, больше напоминающее тень с расплывшимися человеческими чертами. Лицо — если это вообще можно было назвать лицом — будто растеклось по поверхности, теряя чёткость. Там, где могли быть глаза, зияли чёрные провалы, а то, что выглядело как рот, бесшумно шевелилось, не издавая ни звука. На секунду Генрику показалось, что его собственное отражение, худое и измождённое, наложилось на бесформенную маску за стеклом, слилось с ней, искривилось.

Генрик невольно вскинул руку к груди, словно пытаясь отогнать наваждение. Существо за окном чуть дёрнулось, будто почувствовало его присутствие, и лениво отползло в сторону, открывая перед юношей вид на двор и дорогу за воротами. На короткое мгновение Генрик увидел множество столпившихся по обе стороны забора силуэтов, и липкий страх сковал его. Их было много, гораздо больше, чем когда-либо раньше. Они стояли, покачиваясь, повернув свои нечеловеческие головы к отступившему вглубь комнаты подростку. Они пришли, почувствовав его смелое желание вступить в контакт, пришли дать все ответы, какие он только пожелает. Они копили их столетиями, носили в самой своей чёрной сущности, и теперь пришли, чтобы погрузить в них человека, сделавшего шаг навстречу.

Темнота вновь скрыла от Генрика происходящее на улице. Он невольно отступил ещё на шаг, прижимая руки ко рту, боясь выдать себя неосторожным вздохом, будто бы у него ещё был шанс остаться незамеченным. Одно за другим бесформенные лица появлялись на стекле, прижимаясь к нему, как любопытные дети, заглядывающие в витрину магазина. Они сменяли друг друга — одни казались почти человекообразными, другие больше походили на плохо сделанные карикатуры — и Генрик чувствовал, что они смотрят на него, вглубь него, ощупывают его разум пустыми глазницами.

"Символ защитит меня", — пронеслась в голове спасительная мысль. Всё так, духи не могут войти в дом, защищенный странным четырехконечным знаком, верно? И, словно в ответ на это мысленное утверждение, одно из тёмных лиц выступило на поверхности стекла внутри тепло освещенной комнаты, как пот проступает сквозь поры кожи. До слуха донёсся усиливающийся гул, будто в комнату ворвался рой пчел, и их маленькие невидимые крылья разрезали вязкий воздух, заставляя барабанные перепонки вибрировать. Генрик, не в силах пошевелиться, внезапно увидел себя со стороны, будто в кошмарном сне: маленькая, сжавшаяся в полной темноте фигурка, тонкая и хрупкая. Он смотрел прямо себе в глаза, видел ужас, отпечатавшийся на лице, но почему-то вместе с этим почувствовал странное спокойствие. Будто он больше не был частью этого страшного, жестокого человеческого мира, будто избавился от всех оков немощного тела, перестал быть собой и одновременно стал лучше, сильнее. "Я что, умер?" — прозвучал тихий, полный безразличия голос в голове.

Комнату заполнила вязкая тьма, вылилась в неё через прозрачное стекло, затопила до потолка. Генрика словно приподняло от пола: он чувствовал себя невесомым, летящим куда-то прочь из этих давящих на него стен, высоко над красными крышами домов, над сонным ненавистным городом. Здания мелькали замороженными в моменте картинками, раздваивались и перекручивались как калейдоскоп. Он мог заглянуть в некоторые из них, и тогда дом, будто мыльный пузырь, раздувался перед ним, становился почти прозрачным, обнажая свои мутные внутренности с копошившимися внутри омерзительными созданиями. Кто-то укладывал спать ребёнка, кто-то мыл посуду, кто-то занимался сексом. В домах жили люди.

Генрик почувствовал ненависть к этим маленьким, извивающимся в недрах своих жилищ человечкам, к их безразличию, к их мелочности, к их жизням, которые не стоили ничего и могли бы прерваться в любой момент при удачном стечении обстоятельств. Никто бы не вспомнил о них уже через несколько лет, никто бы не печалился об их кончине. Ненависть была такой жгучей, такой всепоглощающей, что, казалось, занятые своими делами люди тоже ощущали на себе её горячие волны. Стоило Генрику взглянуть на них чуть пристальнее, чуть дольше задержаться в их уютных комнатах, как сладкий, приятный страх наполнял помещение. Он был одновременно и запахом, и вкусом, появляющимся на языке, и им хотелось наслаждаться, смаковать ощущение своей безграничной власти над этими никчемными жизнями.

Неожиданно перед его мысленным взором предстала смутно знакомая многоэтажка, растянувшаяся по вертикали, как сломанный аккордеон. Корнями уходила она в земную твердь, а её крыша терялась в низко нависших облаках. Вместе с порывом ветра залетел Генрик в подъезд, остановился над креплениями для велосипедов, взглянул на уходящую в вечность серую лестницу, и тут же рывком перепрыгнул в незнакомую полутемную комнату, в которой сидело две человекоподобные фигурки. Смутное, так неподходящее ему сейчас чувство вдруг наполнило темноту вокруг него. Оно неприятно зудело во всём его существе, вытесняя чёрную ненависть и омерзение, заставляя всматриваться в сидящих в тесной комнате людей. Что-то знакомое было в их размытых очертаниях, что-то, что на мгновение вернуло Генрика к самому себе, заставило осознать себя в сонме кружащихся вокруг теней и пристальнее вглядеться в незнакомцев.

Оба человека поднялись на ноги. Чем дольше Генрик старался нащупать в одном из ускользающих силуэтов знакомые черты, тем ближе он подвигался к нему, наплывал на него, силясь разглядеть лицо. Человек замер, вздрогнув, и Генрик, наконец, узнал его. Узнал Дэвина и, словно утопающий, протянул к нему руки в попытке дотронуться. И тут же был отброшен назад огромной неуправляемой силой, выволочен из комнаты в мрак ночи, прочь от здания, прочь от города.

Осознав себя, Генрик больше не мог ощущать себя единым целым с объявшими его тенями. Они несли его, смешивались с ним, дотрагивались до него яркими, почти осязаемыми чувствами, но больше не могли подавить его собственные эмоции, добавившиеся к этому водовороту. Бесконечной пеленой несся внизу лес, шпили сосен закручивались спиралями, рассекая клубы тумана. Генрик ощущал, как от этой бесконечной скачки у него путаются мысли. Вокруг царила абсолютная, неестественная тишина, и одновременно со всех сторон на Генрика наваливались сотни и тысячи бьющих в самую глубь сознания образов, от которых не было спасения.

Лес закончился, уступив место лысине на вершине горы, увенчанной древней короной. На секунду их бешеная процессия замерла над замшелыми камнями, и Генрик вгляделся в образуемый ими знакомый четырехконечный символ, чувствуя, как падает в него, будто с вершины американской горки. Земля стремительно приближалась, ощерившись острыми каменными зубами. Если бы у Генрика были руки, он бы заслонил ими лицо, если бы у него существовало горло, он бы закричал что есть сил. Но тела больше не существовало, и после мгновения страшного, стремительного падения он провалился сквозь толщу земли, в ужасе ощущая, как камни и глина проходят сквозь него, наполняют его целиком. Как бестелесный червь, он буравил почву, прорываясь глубже и глубже в её чёрные зловонные глубины, не останавливаясь и не давая себе отдышаться. Казалось, его просто погребают заживо, лицом вниз, и рыхлая каменистая земля забивается в глаза и рот, давит на спину, мешается с потом и кровью.

Неожиданно падение закончилось, и Генрик попытался вдохнуть. Но вместо воздуха его наполнил вязкий, смрадный коктейль самых чистых, доступных лишь человеку переживаний. Ненависть. Любовь. Боль. Надежда. Отчаяние. Сама смерть.

Реальность вокруг него начала скручиваться, замыкаться сама на себе. Что-то невообразимо большое потянулось к Генрику будто издалека, из глубокой заброшенной шахты у самого основания горы, и юноша снова почувствовал себя червем. Тем червем, которого насаживают на крючок и бросают в глубокий омут, в надежде поднять из ямы старого, покрытого шрамами сома. Он барахтался в запахе гниения, чувствуя, как что-то приближается к нему, медленно и неукротимо, с интересом вперив в него свои невидящие глаза. Леска, связывающая его с чем-то неописуемо далёким, оставшимся за пределами его восприятия, натянулась до предела.

Нечто остановилось, заполнив собой всё видимое и теряющееся в древней тьме пространство. Генрик ощутил себя песчинкой, оказавшейся перед лицом первобытного божества, способного раздавить его одним лишь желанием раздавить. Должно быть, он висел теперь прямо перед его лицом, если у него вообще было лицо. Он чувствовал на себе взгляд, принадлежащий сразу множеству глаз. Они скользили по нему с внезапной мягкостью, почти нежно, убаюкивая, заставляя забыть об опасности, довериться и открыться. Генрика внезапно сдавила волна жалости к этому существу. Оно, словно мать, тянулось к сонму теней, оставшимся на поверхности, не в силах приблизиться к своему создателю. Тянулось и не могло соединиться с ними.

Это чувство, начавшееся как теплое прикосновение, постепенно начинало приносить всё больше боли. Взгляды пустых глазниц, ласково изучавшие его, становились всё острее, иглами проникая сквозь то, что теперь ощущалось как кожа. Генрик задергался, пытаясь избежать неприятных прикосновений, но, казалось, лишь крепче затянул вокруг себя нити колючей проволоки. Взгляды разрезали его, как лезвия, холодно и расчётливо, распахивали его естество перед огромным чёрным существом, отрезали лоскуты его сознания, оставляя их болтаться грязными лохмотьями. Юноша бился в агонии, не в силах помешать невидимым силам препарировать себя, способный только принимать накрывающую его волнами боль и склонившееся над ним необъятное лицо древнего бога. Глаза змеями проникали в образовавшиеся порезы, сплетались с Генриком, становились его новыми мышцами, вспыхивали в сознании мутными картинками. Сквозь оглушающе мучительные ощущения он видел улицы Салвора, незнакомых людей, каменные столбы на горе, далёкие звёзды в голых кронах. Визуальные меняющиеся всё быстрее образы, боль, ужас смешались в единую какофонию, от которой не было спасения. Она нарастала, ширилась внутри Генрика, растягивала его в стороны и, наконец, лопнула с оглушительным треском, принося с собой благоговейную тишину и абсолютную, необитаемую темноту.

***

Генрик очнулся и тут же попытался встать на ноги. Не успел он приподнялся на четвереньки и осознать себя, как его желудок скрутил спазм и горло обожгла волна устремившейся из него желчи. Генрика вырвало прямо на ковёр.

Не понимая, что происходит, он отполз от дурно пахнущей лужи, ударился плечом о стул и забился в угол между столом и кроватью, подтянув к себе колени. Всё тело колотила дрожь, а мышцы были такими слабыми, точно он не пользовался ими несколько лет. Комната плыла перед глазами, периодически подергиваясь дымкой, сменяясь неясными силуэтами и очертаниями домов. На стенах вспыхивали огоньки далёких окон. На полу, прямо на испорченном ковре, шевелилась покрытая инеем трава. Генрик тихо заскулил и закрыл глаза руками, силясь отогнать наваждение, но под опущенными веками продолжали меняться смутные образы.

— Боже, пожалуйста, я не хочу сходить с ума, — прошептал Генрик, растирая глаза дрожащими руками. — Только не сейчас, пожалуйста, пожалуйста...

Перед мысленным взором хороводами проплывали интерьеры незнакомых спален, вереницы устремленных вверх стволов, подсвеченные мерцанием огня лица людей. Генрик сдавил пальцами голову, зажал её между коленей и беззвучно заплакал, не в силах остановить меняющиеся перед глазами картинки. Вот, значит, каково это — сойти с ума. Когда твой мозг подводит тебя настолько, что, даже осознавая невозможность происходящего, ты всё равно погружаешься в пучину безумия. Раньше у Генрика оставалась потаенная надежда, что сумасшедшие не понимают своего недуга. Что они просто живут в своих, пусть и страшных, мирах, принимая их за реальность. Но осознавать, что образы, возникающие перед твоими глазами — это что-то больное и неправильное, и всё равно их видеть... К такому Генрик был не готов.

Пытаясь не поддаваться панике и внезапно появившемуся в переутомленной голове желанию выколоть себе чем-то глаза, Генрик попытался сосредоточиться на дыхании, игнорируя вспыхивающие в сознании изображения. Казалось, что их движение немного успокаивается, стабилизируется, точно раскрученная невидимым механизмом карусель постепенно замедляет свой ход. Генрик боялся поднять веки — преломляющаяся неизвестными элементами комната слишком пугала его, — поэтому продолжал сидеть, зажав голову между коленями, невольно наблюдая за перетекающими друг в друга образами. Неожиданно, один из интерьеров, проступивший сквозь туман его сознания, показался ему знакомым. Невольно Генрик выхватил его из водоворота и сконцентрировался на сидящем на диване мужчине. Блики пляшущего в печи огня отбрасывали на его лицо причудливые всполохи. В руках миска, из которой мужчина ел что-то, похожее на макароны. Генрик словно стоял в углу, скрытый тенями, там, где всегда покоился алтарь с начерченным на стене символом, и смотрел на то, как Рейлан ужинает, отрешенно наблюдая за языками пламени.

Генрик резко открыл глаза, не в силах поверить в происходящее. Его спальня, освещенная тёплым светом напольной лампы, выступила вперёд, наложившись на изображение полутемной гостиной. Рейлан, превратившийся теперь в мутный силуэт, всё ещё подносил ко рту вилку где-то около книжного шкафа. Генрик с усилием сосредоточился на своей комнате, подобно фотографу наводя фокус на привычные глазу предметы. Блики огня, сидящая на диване фигура, балки потолка растворились, уступая место знакомой обстановке спальни. Напряжённо вытянув теперь шею, Генрик осмотрелся по сторонам. Всё пришло в норму: мебель стояла на месте и не колыхалась, светильник отбрасывал на стены геометрически правильные тени, лужа рвоты на ковре начала подсыхать с краев. Всё ещё дрожа всем телом, юноша подался вперёд, не веря своим глазам. Кажется, галлюцинации исчезли. Но он ведь так ясно видел, как отец...

Стоило ему подумать о сцене в гостиной, как та снова проступила сквозь видимую реальность, обрела форму и навалилась на испуганного Генрика. Рейлан тяжело встал, сжимая пустую тарелку в пальцах, и исчез из поля зрения. Где-то на краю восприятия Генрик услышал далёкие шаги на первом этаже и снова силой воли вернул себя в свою комнату.

— Чего?.. — пробормотал он, проводя холодной от пота ладонью по лицу.

Несколько минут он сидел, не шевелясь, стараясь привести роящиеся в голове мысли в порядок. Воспоминание о встрече с духами, об их почти инфернальном полёте над Салвором и о произошедшем внутри горы смазалось, как дурной сон после пробуждения, оставляя в памяти только чувство всепоглощающего страха и непонимание. Всё это было нереальным, не могло быть реальным. Даже если это и был не сон, то тогда оставалось лишь одно — очередная галлюцинация, вызванная тёмными существами. Очередное послание, которое предстоит расшифровать. Но Генрик почему-то сам не верил в это. Сегодня всё было по-другому. Это был настоящий контакт. Не сообщение, а приглашение. И после него Генрик никак не мог прийти в себя, объяснить самому себе происходящее с его зрением. А объяснение должно быть.

Осторожно он поднялся на ноги, опираясь на стол, постоял так, давая мышцам привыкнуть, и двинулся к двери. Услышав шаги на лестнице, он замер и подождал, пока отец скроется в родительской спальне. Дёрнул за ручку, осторожно выскользнув в коридор и спустился на первый этаж. Зрение всё ещё время от времени подводило его, неожиданно подсовывая несуществующие блики или внезапно появляющиеся на периферии силуэты. Генрик отмахивался от них, мотая головой, отмечая про себя, что он выглядит сейчас, должно быть, как эталонный пациент психушки.

Наконец он оказался в тёмном зале, освещенном только жарко натопленной печью. Языки пламени в ней начали затухать, уступая место мерцанию красных углей. Генрик медленно обогнул печь и остановился напротив маленького ритуального столика с начерченным над ним четырехконечным символом. Оглянулся на диван. Не было сомнений, что именно с этого ракурса он и увидел отца. Наклонившись вперёд, Генрик принялся рассматривать незамысловатый символ, точно стараясь разглядеть в нём скрытую камеру. Как же ему удалось увидеть происходящее в комнате сквозь него?

На мгновение линии на стене будто утонули в темноте, и Генрик увидел своё худое испуганное лицо, напряжённо вглядывающееся ему в глаза. Видение мелькнуло перед ним лишь на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы парень отшатнулся от столика, сделал несколько неуверенных шагов назад и, запнувшись, осел на диван.

Символ теперь показался ему широко раскрытым оком, пристально и не моргая наблюдающим за ним из темного угла. Генрик невольно вспомнил произошедший в пещере кошмар: будто бы тысячи зубов рвали его, и глаза, как тонкие острые волокна, проникали под кожу. Неожиданно в памяти всплыли сбивчивые слова старика Мартенора, и Генрик похолодел от осознания, что они оказались почти предсказанием: "Меня держали в норе из волос, а зубы рвали и колошматили". Мог ли его дед пережить нечто подобное?

Генрик машинально ощупал свои предплечья, коснулся пальцами рёбер. Ничего не изменилось в нём, кроме дикой усталости в мышцах и пульсирующей головной боли. Но эти глаза, сросшиеся с ним там, в темноте подземного зала, почти ощутимо копошились в сознании, словно ожидая приказа. Генрик медленно выдохнул через рот. Сидеть, сложа руки, больше не представлялось возможным. Нужно было поэкспериментировать.

Он смутно помнил встречу с Дэвином во время своего путешествия со стаей теней. Генрик был уверен, что видел именно его в той темной, незнакомой квартире. Если он прав, то...

Не успел Генрик воскресить в памяти интерьер виденной им комнаты, как она проступила перед ним, вытесняя из поля зрения находившиеся перед ним мебель и печь с тлеющими углями. Боясь вздохнуть, Генрик скользил глазами по бесформенному пятну кресла-мешка на полу, постерам на стенах, линиям гирлянд, закрепленных на шкафу прозрачным скотчем. На кровати, поверх одеяла, лежал человек: сжавшаяся в комочек девушка, и её плечи мелко вздрагивали. Генрик, мысленно щурясь, вгляделся в кажущуюся знакомой причёску и фигуру хозяйки комнаты, и скорее догадался, чем действительно узнал в ней Джулинн. Выходит, Дэвин зачем-то заходил к ней, но теперь его нигде не было видно.

Мотнув головой, Генрик с усилием вынырнул из видения, снова фокусируясь на подрагивающих в жерле печи красных огоньках. Он всё ещё не понимал, насколько может доверять проносящимся перед глазами картинкам. Видит ли он происходящее в других местах по-настоящему, или его уставший разум заставляет его принимать галлюцинации за чистую монету?

Из раздумий его вырвал голос Рейлана. Генрик даже не заметил, что мужчина остановился в коридоре, сдвинув брови и наблюдая за сгорбившимся на диване подростком.

— Ты чего тут сидишь?

— Ничего, — откликнулся Генрик и закашлялся. Горло всё ещё было обожжено после недавней рвоты. — Скоро пойду спать.

— Тебе нехорошо? — недоверчиво продолжил свой допрос Рейлан, делая шаг в комнату.

Его взгляд скользнул по бледному лицу сына, опустился на дрожащие пальцы, сжимающие край дивана, и вернулся к потускневшим глазам.

— Это из-за него, что ли? — мужчина остановился в нескольких шагах от подростка, продолжая хмуриться.

Генрик медленно поднял на него взгляд, не сразу поняв, о чём речь.

— Дэвина твоего? — мрачно пояснил Рейлан, качнув головой.

Генрик молча стиснул зубы, пытаясь дышать ровно и унять дрожь в конечностях. Ему сейчас было совершенно не до препираний с отцом.

— Знаешь, — продолжил Рейлан, не дождавшись ответа, — может, оно и к лучшему. Салвор не прощает слабых.

— Он не слабый, — сквозь зубы процедил Генрик, наблюдая за последними всполохами красных искр среди угольков.

— Да уж, — неожиданно усмехнулся отец, скрещивая руки на груди. — Такой в горло вцепится быстрее, чем ты заметишь. Наворотил тут уже... — он тоже задумчиво перевёл взгляд на тлеющие поленья. — Есть у меня такое чувство, что так просто от него не избавиться.

Генрик поднял на отца непонимающий взгляд. Ему показалось, или последняя его фраза прозвучала мягко, почти мечтательно?

— Если этот щенок снова покажется в городе, — Рейлан прищурился, смотря в огонь и внезапно ухмыльнулся уголком губ, — я не буду вам мешать. Даже интересно посмотреть, что из этого выйдет.

Он снова бросил быстрый взгляд на подростка и развернулся к выходу.

— Ты бы поспал, — бросил он через плечо. — Выглядишь, как зомби.

Генрик остался сидеть в зале, отрешенно прислушиваясь к удаляющимся шагам. Впервые за долгое время у него появилось ощущение, что они действительно могут победить в этой неравной схватке с самим затаившимся между горными хребтами городом.

***

Генрик не спал всю ночь. До самого рассвета он сидел в темноте своей спальни, обхватив колени руками или раскинувшись на кровати, погружённый в новую, пугающе захватывающую реальность.

Духи откликались на его мысли. Они двигались по городу, скользили по улицам, прятались у стен домов и в густых тенях между деревьями. Генрик чувствовал, как их пустые взгляды растекаются по Салвору, касаясь символов внутри человеческих жилищ. С помощью своего нового зрения он мог смотреть внутрь чужих жизней, заглядывать туда, куда никогда бы не попал сам. Он наблюдал за редкими прохожими, безразлично скользя взглядом по их лицам. Осматривал тёплые кухни, где люди ужинали, спальни, где кто-то тихо листал книгу или засыпал перед телевизором.

Это было странно. Не страшно, скорее даже приятно. Будто детская шалость, только Генрик не рисковал быть пойманным и наказанным за своё поведение. Никогда ещё он не проводил столько времени вне дома, пусть и только мысленно. Он всегда боялся свернуть со знакомой улицы, опасаясь столкнуться с бесформенной чёрной фигурой, преграждающей путь. Не менее пугающими были и школьные хулиганы вроде Сталлана и Китона, не упускающие возможности поиздеваться над странным одноклассником. Его маршруты по Салвору были ограничены: дом, школа, иногда лес, когда находиться среди людей становилось совсем тяжело. Теперь же он мог беспрепятственно, хоть и не физически, покидать осточертевшую комнату и бродить по безмолвным, затянутым туманом переулкам, наблюдать за полётом снежинок, срывающимся с белесых небес, и машинально искать в мелькающих мимо лицах одно единственное.

Дэвин. Когда солнце поднялось над покрытыми снегом крышами, телефон рядом с Генриком завибрировал, выдернув его из безмолвного созерцания пустых улиц. Генрик моргнул, прогоняя расплывающиеся перед глазами образы, и не сразу сообразил, что делать.

— Привет, — услышал он взволнованный голос, стоило ему поднести трубку к уху. — Прости, что так рано звоню... Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Я знаю, что ты уезжаешь, — ровным, почти безэмоциональным голосом откликнулся Генрик. Зрение всё ещё подводило его, на периферии плясали отбрасываемые костлявыми ветками тени.

Дэвин помолчал, будто обдумывая ответ.

— Вот как, — проговорил он наконец как-то раздосадованно. — Откуда?

— Отец сказал, — коротко ответил юноша, зажмуриваясь, пытаясь прогнать лишние детали, мелькающие перед глазами. У него уже хорошо получалось нырять в эти видения, но ему по-прежнему требовалось много времени, чтобы вернуться в свою реальность.

Дэвин снова замолчал. Генрик заметил это только спустя несколько секунд, когда к нему вернулась ясность зрения. Заметил и мысленно отругал сам себя. Очевидно, его реплики были недостаточно эмоциональными.

— Прости, я не спал почти, — виновато пробормотал он, пытаясь разрядить обстановку. — Немного заторможенный.

— Что-то случилось? — прозвучал глухой голос в динамике.

Генрик задумался. Почему-то раскрывать тайну о своем внезапно обретенном "даре" ему не хотелось никому, даже Дэвину. Слишком бредово это могло прозвучать, слишком пугающе. Генрик и сам до конца не понимал, что с ним происходит, искал подвох в открытых ему чудесах, сомневался в своей адекватности. Лучше не добавлять проблем и без того напряжённому Дэвину. Он справится со всем самостоятельно.

— Нет, — качнул Генрик головой. — Просто расстроился, услышав о твоём отъезде, и не смог сомкнуть глаз всю ночь.

— Мог бы и написать, — в голосе Дэвина сквозила обида. — Я тоже почти не спал.

Генрик тихо вздохнул. У него совсем не оставалось сил, чтобы волноваться сразу обо всём, что происходило в его жизни.

— Расскажи, что случилось, — устало произнес он, падая на подушку. — Отец сказал только, что твою маму уволили, и что вы поэтому вынуждены уехать.

Дэвин медленно, как нехотя заводящийся мотор, начал рассказывать о приезде Нилмана, о маминых откровениях, о его решении ненадолго вернуться в Лейдмир ради соблюдения бюрократических формальностей. В конце своей речи от обиды в его голосе не осталось и следа: с ним снова говорил тот Дэвин, который, разогнавшись, мог пробить головой стену, стоящую на пути к его цели.

— Ты же понимаешь, что я вернусь, как только смогу? — твёрдо спросил он, заканчивая свой монолог. — Постараюсь, чтобы это было совсем ненадолго. Максимум неделю, обещаю.

Генрик мягко улыбнулся, прислушиваясь к уверенному тону парня.

— Не беспокойся за меня, — кивнул он сам себе, закрывая глаза. — Я справлюсь.

— Я планирую ещё в Грейвендаль наведаться, пообщаться с твоим папой, — продолжил вслух рассуждать Дэвин. — Уверен, что у него для нас припасено много интересного. А ты постарайся ни во что не вмешиваться, не отсвечивать, ладно? Дождись меня, вместе мы тебя вытащим.

— Вместе, — повторил за ним Генрик. Какое приятное слово. — Не беспокойся, серьёзно. Я сильнее, чем ты думаешь.

— А я знаю, — впервые за весь разговор в голосе Дэвина послышалась улыбка. — Я рад, что ты наконец-то сам это признаешь.