Глава 15. Перед бурей

Они работали молча. Слов не хватало на всех, и каждый забрал себе дело — руками, которые понимали лучше, чем головы.
Веха и Джим ушли к путям первыми. Веха нашёл идеальную позицию — чердачное окно склада, выходящее на перрон и железнодорожную насыпь. Сектор — сто двадцать градусов, рельсы как на ладони, мёртвая зона минимальна. Он пристрелял прицел по фонарному столбу: сто метров, сто пятьдесят, двести. Джим таскал ящики с гранатометными выстрелами, выкладывал их на полу по счёту, проверял запалы. Гранатомёт — старый, одноразовый, но рабочий. Четыре выстрела. На четырёх вагонов — мало. Но Джим не жаловался. Он молчал и делал.
Назаренко и Громов строили баррикады в вокзале. Столы из казармы, койки, металлические шкафы из склада — всё, что можно было перевернуть и придвинуть к окнам. Громов работал тяжело, методично, каждый предмет — на место, каждый — притёрт к предыдущему. Он не разговаривал с Симоном. Не злился — просто выполнял, как выполнял всю жизнь, только теперь — не по приказу, а по чему-то, что не имело названия и было тяжелее приказа.
Артём перевязывал Кушаеву разбитую бровь. Кушаев сидел на полу у стены, молчаливый, с запёкшейся кровью на виске. Джим ударил аккуратно — рассечение небольшое, но синяк растекался на пол-лица. Артём работал тихо, тампон, антисептик, пластырь. Кушаев не дёрнулся, не сказал «больно». Когда Артём закончил, Кушаев посмотрел на него — впервые за день — и кивнул. Один раз. Этого было достаточно. Все видели: Кушаев с ними. Не потому что передумал — а потому что ему перевязали рану, и рука, которая это сделала, принадлежала человеку, за которого он вчера был готов стрелять. Война кончается так — не договором, а бинтом.
Потапов настроил рацию на частоту карателей. Они слышали всё: «Группа „Омега", состав четыре вагона, личный состав сорок два, оборудование — дрон-разведчик АК-7, два сейсмо глушителя, огнетермитные комплекты — полный штат». Потапов записывал, не поднимая головы. Потом сказал Симону:
— Дрон запускают за двадцать минут до прибытия. Сейсмо глушители — ручные, направленного действия. Если они их включат — Нина потеряет связь с рельсами.
— Оля?
— Оля — не сейсмика. Огонь они не заглушат. Не чем.
— Значит, сначала — дрон. Потом — глушители. Нина должна удержать рельсы до того, как они подойдут на расстояние глушения.
— Это метров сто.
— У нас есть стволы и гранатомёт. Сто метров — близкое расстояние. Веха справится.
Потапов кивнул и вернулся к рации.
Рита стояла за углом вокзала, у стены. В руках — блокнот. Оба: и тот, с колонками цифр, и тот, с живыми записями. Она положила их на камень, достала зажигалку — обычную, бензиновую, из кармана — и поднесла огонь к страницам. Бумага занялась медленно, неохотно, потом — быстрее, и слова пропадали в чёрном дыме: «Оля плакала во сне», «Нина не ела второй день», «третья процедура — крик», «Я не знаю, кто я в этом». Рита смотрела, как горит. Не плакала. Просто стояла, пока последний лист не свернулся в пепел, и ветер не унёс его в сторону леса. Потом убрала зажигалку, выпрямилась и пошла к Нине — помогать с ловушками на путях.
Нина работала на рельсах. Она стояла на коленях, руки — на металле, пальцы — растопырены, глаза закрыты. Она не мастерила. Она слушала. Чувствовала. Симон подошёл, и она сказала, не открывая глаз:
— Далеко. Километров сорок. Идут медленно — скорость низкая, осторожные. Чувствую каждый стык, каждый вагон. Четыре. Ты прав — четыре.
— Сколько у нас?
— Шесть часов. Может, семь — если они сбавят на подходе.
— Сбавят?
— Обязательно. Они знают, что я здесь. Они помнят, что я могу держать рельсы. Поэтому последние пять километров они будут идти на минимальной скорости, и один человек будет идти впереди поезда, проверяя полотно. Это — стандарт протокола захвата стихийного объекта-земли.
— Как ты знаешь протокол?
— Потому что я его проходила. Трижды. На мне — отрабатывали. Я знаю, что они будут делать, потому что я — для них — учебная мишень.
Симон молчал. Нина открыла глаза, посмотрела на него.
— Я остановлю их. Но не всех. Состав сойдёт, люди выйдут. Вот тогда — ваше.
Оля сидела на ступенях вокзала, обняв колени. В её ладонях тлеет маленький огонёк — едва заметный, как уголёк в потухшем костре. Она не прятала его, не гасила. Смотрела на него, как смотрят на единственное, что осталось от дома. Рита присела рядом, молча. Оля не повернулась, но огонёк в её руках стал чуть теплее — не ярче, а теплее, как пламя, которое чувствует рядом живого человека и тянется к нему.
Симон поднялся на крышу. Люда была уже там — сидела на краю, ноги свешены, автомат рядом, лицо к лесу. Он сел. Тишина. Серый свет — ровный, без источника, без направления. Воздух — прохладный, сырой, с тем запахом, который Симон так и не научился определять.
— Если выберемся, — сказал он, — я хочу узнать, как ты пьёшь кофе.
Люда не улыбнулась, но что-то сдвинулось в её лице — не мимика, а свет, как утром, когда Оля сказала: «Она честная».
— Я не пью кофе. Только чай.
— Крепкий?
— Нет. Слабый. С лимоном. И без сахара. И не утром, а ночью, когда не спится.
— Тогда — это не обещание. Это — план.
— Да, — сказала она. — План.
Внизу Веха застыл у прицела. Джим пересчитал выстрелы в последний раз. Артём разложил перевязочные пакеты на столе в медпункте. Громов молча стоял у баррикады, автомат на ремне. Кушаев — рядом, бровь залеплена пластырем, глаза мокрые от боли, но он стоял. Рита села у стены, пустые руки на коленях — без блокнота, без ручки, без прошлого.
Нина лежала на путях, ладони на рельсах, и под её пальцами металл гудел — низко, глухо, нарастающе. Далёкая вибрация, которая становилась ближе с каждой минутой.
Оля сидела на ступенях. В её ладонях тлеет, не разгораясь, маленький огонёк.
Вдалеке — гудок.
Конец.