Глава 10. Перехват

Они вышли через час после группы захвата. Симон знал, что Корнев не выпустит их просто так — и не выпустил. Он сказал: «Куда?» Симон ответил: «Контакт с Потаповым, проверка южного периметра по результатам вчерашнего.» Корнев посмотрел на него тем своим взглядом — протокольным, без щели — и кивнул. Он отпустил их, потому что не мог не отпустить, не раскрыв при этом, что знает больше, чем должен. Или потому что не считал их угрозой. Симон не знал, что хуже.
Застава скрылась за деревьями через двести метров. Лес сомкнулся, и снова — тишина, губчатый покров под ногами, ровный серый свет, который не менялся с момента их прибытия. Симон шёл первым, Люда — рядом, не позади. Он заметил это и не стал комментировать.
— Рита, — сказал он, когда застава окончательно пропала за стволами. — Она знала маршрут. В первый выход она вела нас к остову, не сверяясь с компасом. Записала номер объекта до того, как мы подошли к табличке. Сегодня ушла с группой захвата — не потому, что голосовала за, а потому, что хочет быть рядом, когда найдут сестёр.
Люда молчала. Симон ждал.
— Нет, — сказала она наконец. — Рита не крот.
— Ты не можешь этого знать.
— Могу. Я работала с ней три дня. Она не ведёт себя как человек, который выполняет чужое задание. Она ведёт себя как человек, который выполняет своё.
— Это одно и то же.
— Нет. Чужое задание — это дисциплина. Свой — одержимость. Рита одержима. Я видела, как она смотрит на блокнот — не читает, а проверяет. Возвращается к записям, сверяет, исправляет. Это не отчёт куратора. Это... — Люда замялась. — Это как дневник врача, который потерял пациента и теперь пытается понять, где ошибся.
— Или как отчёт куратора, который потерял объекты и теперь пытается их вернуть.
Люда остановилась. Симон обернулся. Она стояла, руки в карманах, лицо напряжённое, и смотрела не на него — мимо, в сторону.
— Ты подозреваешь всех, — сказала она. — Это твоя работа. Я понимаю. Но ты подозреваешь и меня. Я видела, как ты смотришь, когда я поворачиваюсь спиной. Проверяешь, не записываю ли я что-нибудь в свой блокнот.
Симон открыл рот и закрыл. Она была права, и это его злило — не то, что она заметила, а то, что не могла не заметить. Он молчал, и Люда продолжала:
— Я не знаю, кто крот. Может, Рита. Может, Потапов, хотя он только что тебе помог. Может, Корнев, и тогда крот — не крот, а командир. Но я знаю одно: я — нет. И если ты не веришь мне сейчас, то не верь. Но не стой рядом, потому что без тебя я не дойду до сестёр, а без меня ты не найдёшь группу захвата в этом лесу ночью.
Симон смотрел на неё. Она была выше его на полголовы, темноволосая, с тонким шрамом на запястье, который он заметил в первый день и больше не спрашивал. Она стояла в чужом лесу, под чужими звёздами, и говорила ему правду, и он чувствовал эту правду не умом — чем-то ниже, тем, что полицейский называет чутьём, а человек — доверием. Он не мог позволить себе доверять. Он не мог позволить себе не доверять.
— Ладно, — сказал он.
— Ладно — что?
— Ладно — я тебе верю.
Люда выдохнула. Не улыбнулась — но что-то в её плечах расслабилось, и Симон почувствовал то же в своих. Они стояли в тишине, и он вдруг осознал, как близко они были — не физически, а по-другому: двое людей, которые боятся, но не могут позволить себе бояться при других, и поэтому боятся друг с другом, и это не слабость, а последняя форма честности. Он хотел сказать что-то — не знаю, что-то тёплое, что-то, что не имело отношения к задаче, к кроту, к сёстрам, — но не сказал. Она тоже не сказала. Они просто стояли ещё секунду, а потом пошли.
Через полтора километра Люда остановилась и подняла руку.
— Впереди. Свет.
Симон присмотрелся. Между деревьями, метров за сто — тусклое, мерцающее. Не мерцание с горизонта — другое, ниже, теплее. Фонарь. Или костёр. Или фонарь, приспособленный под костёр.
Они подошли ближе, прячась за стволами. Группа захвата устроила привал на краю небольшой прогалины. Громов сидел на камне, спиной к Симону, и что-то делал руками — размеренно, аккуратно. Кушаев стоял у дерева, курил, прикрывая ладонью. Джим осматривал лес, водя стволом из стороны в сторону. Рита сидела чуть в стороне, блокнот на коленях.
Симон всмотрелся в руки Громова. Верёвка. Тонкая, плетёная, в оплетке. И капкан — не охотничий, армированный, с зубьями, которые выглядели как медицинские зажимы, увеличенные втрое. Не для зверя. Для человека. Для руки, которая может загореться.
Симон вышел из-за деревьев.
— Стоять.
Громов поднял голову. Кушаев выронил сигарету. Джим развернулся, ствол — на Симона.
— Опусти, — сказал Симон, глядя на Джима. — Я без оружия. И без настроения стрелять.
— Ты не должен быть здесь, — сказал Громов. Голос ровный, как всегда. — У тебя приказ — периметр.
— У меня нет приказа. У меня есть вопрос. — Симон кивнул на капкан. — Это что?
Громов не ответил. Положил верёвку на камень, рядом с капканом, и встал. Он был на голову выше Симона и вдвое шире, и в его спокойствии не было ни вражды, ни страха — только усталость человека, выполняющего работу, которую он не выбирал.
— Приказ Корнева, — сказал Громов. — Задержание. Средства — на усмотрение группы.
— Средства — капкан и верёвка? Это задержание или отлов?
— Ты знаешь, кого мы ищем.
— Знаю. Две девушки. Одна — семнадцать лет. Они не вооружены, не опасны, не преступницы. Они сбежали из лаборатории, в которой их держали против воли. Ты несёшь капкан для девочки, Громов.
Громов молчал. Симон видел — он слышал. Но не двигался.
— Корнев ведёт двойную игру, — продолжил Симон. — Вы все здесь не для разведки. Вы здесь для поимки беглянок. Разведка — ширма. Отряд — инструмент. Папка, ящик, «объекты», «цель» — это не термины разведки, это термины зачистки. Вы — зачистчики, и ты это знаешь.
— Я знаю свою задачу, — ответил Громов. — Задача — задержание.
— Задержание — для кого? Куда ты их доставишь? На заставу? А потом — что? Куда они исчезнут после «доставки»? Ты подумал?
Громов шевельнулся — едва заметно, как человек, которому нанесли удар, который он не может отразить. Кушаев за его спиной сжимал автомат, и его пальцы побелели на рукояти. Джим стоял неподвижно, ствол опущен, но не убран. Рита сидела на камне, блокнот закрыт, и смотрела на Симона с выражением, которое он не мог разобрать — не злость, не поддержка, а что-то среднее, как человек, который видит, как два поезда идут навстречу, и не может отвести взгляд.
— Уходи, Симон, — сказал Громов. Тихо. Не угрожающе — устало. — Уходи, и утром я не доложу, что ты был здесь.
— Доложишь.
— Нет.
— Доложишь, потому что ты — Громов, и ты не умеешь врать. Ты выполняешь приказ, потому что не умеешь не выполнять. Но ты не веришь, что приказ правильный. Я вижу это. Видишь? — Симон указал на капкан. — Ты не взял бы это, если бы верил.
Тишина. Лес стоял вокруг них, глухой и безразличный, и в этой тишине двое мужчин смотрели друг на друга, и между ними лежала верёвка и капкан с медицинскими зубьями.
Громов посмотрел вниз. На капкан. На верёвку. Потом — на Симона.
— Утром, — сказал он. — Я доложу Корневу. Что ты был здесь. Что ты мешал выполнению задачи. Это мой долг.
— Я знаю.
— Это не угроза. Это — утром. А сейчас...
Он помолчал. Потом наклонился, поднял верёвку и капкан, и положил в подсумок. Не швырнул, не бросил — аккуратно, как кладут инструмент, который отложили, но не выбросили.
— Сейчас мы возвращаемся на заставу. Все. Вместе.
Симон кивнул. Громов повернулся и пошёл, не оглядываясь. Кушаев — за ним, сжимая автомат. Джим задержался на секунду, посмотрел на Симона, и в его глазах было то, чего Симон не ожидал: стыд. Потом ушёл.
Рита шла последней. Проходя мимо Симона, она сказала, не глядя:
— Ты не прав про меня.
— Я знаю, — ответил Симон.
Она ушла. Люда вышла из-за дерева и встала рядом. Они смотрели, как фонарь группы захвата угасает между стволами, удаляясь на север, к заставе.
— Утром Корнев всё узнает, — сказала Люда.
— Утром Корнев и так всё узнает. Не от Громова — от себя. Он уже знает, что я здесь. Он знает, что я перехватил группу. Он ждёт.
— Тогда зачем ты это сделал?
— Потому что капкан — для рук, которые горят. А руки, которые горят, — это руки девочки, которая плачет в лесу и не может остановить огонь. И я не могу позволить, чтобы на неё надели капкан. Не сегодня. Не пока я стою.
Люда молчала. Потом взяла его за локоть — коротко, крепко, как держат человека, который может упасть, хотя он стоит.
— Идём, — сказала она. — У нас до утра.
Они повернули на юго-восток, в сторону мерцания, и пошли — в темноту чужого леса, по живому покрову, под чужими звёздами, навстречу двум сёстрам, которых ещё не видели, но уже защищали.