Глава 5. Пробуждение сомнений

Крик разорвал тишину в четверть третьего. Симон спал чутко — привычка, которая не отпускала даже здесь, — и проснулся за секунду до того, как заорал Джим. Короткий, сдавленный вопль, оборванный на полу вздохе, как у человека, который хватает ртом воздух после ныряния.
Громов уже сидел на соседней койке, ноги на полу, руки на коленях. Он не смотрел на Джима — смотрел в стену, и Симон увидел на его лице то, чего не видел раньше: тень. Не страх — что-то тише и глубже, как будто Громов тоже видел этот сон. Или знал о нём.
Джим тяжело дышал, держась за край матраса. Лицо мокрое, глаза дикие.
— Город, — сказал он хрипло. — Я стоял в городе. Дома, улицы, фонари — всё как настоящее. Но небо... — он сглотнул. — Небо было другого цвета. Фиолетовое. С двумя лунами.
Веха подошёл, налил воды. Джим выпил, проливая на подбородок.
— Это сон, — сказал Кушаев с верхней койки, сонно и раздражённо. — Просто сон.
— Сон не ощущается так, — ответил Джим, и его голос был не пьяным, не бредовым — он был трезвым, как человек, который только что пережил автокатастрофу и помнит каждую секунду.
Симон не стал дослушивать. Он встал, набросил куртку и вышел на крыльцо.
Ночь была безлунной, но не тёмной — тот же ровный серый свет, что и днём, только слабее, как будто кто-то убавил яркость во всём мире одновременно. Симон поднял голову и посмотрел вверх.
Звёзды были.
Чужие.
Он искал Ковш — и не находил. Орион — нет. Полярную — нет. Ни одного знакомого рисунка, ни одной привязки, за которую зацепился бы глаз. Небо было усыпано огнями, но расклад был другой, словно кто-то пересыпал звёзды в другую коробку и встряхнул. Симон стоял и смотрел, и внутри медленно, как ртуть, собиралось понимание — холодное, тяжёлое, без паники. Просто факт.
Мы не на Земле.
Он вернулся внутрь. Казарма спала — или делала вид, что спит. Симон подошёл к Людиной койке, тронул за плечо. Она открыла глаза мгновенно, без сонности, и Симон подумал: она не спала.
— Нужно поговорить, — шепнул он. — Снаружи.
Они вышли на перрон, сели на холодные бетонные плиты. Симон сказал одно предложение:
— Мы не на Земле.
Люда молчала несколько секунд. Потом повернулась к нему.
— Я знаю. Поняла ещё в лесу, когда взяла пробу буром. Деревья — не деревья. У них нет годовых колец. Ни одного. Совсем. Как будто они не росли — их вырастили. Или напечатали.
Симон посмотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними не было долгих объяснений, осторожных формулировок, градаций доверия — только тишина, в которой оба стояли на одной стороне.
— Ты не удивилась, — сказал он.
— Удивилась. Но не сейчас, а там, в лесу. Потом подумала: если я скажу вслух, что мы не дома, — что изменится? Лес вокруг нас не станет своим. Небо не станет нашим. Просто все начнут паниковать, а паника здесь никому не поможет.
— А мне ты решила сказать?
— Ты уже знал. Я видела, как ты смотрел на небо, когда мы вышли из вагона. Ты не удивлялся — ты искал подтверждение.
Симон кивнул. Она была права. Он не искал ответ — он искал того, кто задаст тот же вопрос.
— Корнев знает, — сказал он.
— Корнев знает больше, чем все мы вместе, — ответила Люда. — Он не просто командир. Он куратор.
— Откуда ты...
— У него нет растерянности. Ни разу. Человек, который не знает, где находится, ошибается в мелочах — проверяет связь слишком часто, задаёт лишние вопросы, смотрит на подчинённых в поисках подсказки. Корнев ни разу не посмотрел ни на кого из нас, будто мы ему не нужны для принятия решений.
Симон помолчал. Потом достал телефон, открыл фотографии папки. Две девушки. «Объект 1». «Объект 2». Сеть «ВЕГА-7», которая никуда не ведёт.
— Завтра, — сказал он тихо, — мы вернёмся к тому строению в лесу. Ты и я. Без Корнева. Без Риты.
— Без Риты?
— Она знала маршрут. Знала номер объекта до того, как мы подошли к табличке. Она записала его, не читая.
Люда нахмурилась, но кивнула.
— Тогда зачем нам туда возвращаться?
— Потому что Рита знала, что там пусто. Но не знала, что найдём мы.
Симон убрал телефон. За горизонтом, на юге, едва заметно мерцала та же полоска света, которую Веха видел с крыши. Пульс Потапова стучал в эфире, ровный и неумолимый, как чужой пульс.
Они сидели на бетонных плитах пустого перрона, двое среди чужих звёзд, и оба понимали: до утра осталось несколько часов, а вопросов стало больше, чем утром. Но теперь хотя бы было с кем их задавать.