Глава 1. Конец линии
Симон открыл глаза и увидел потолок вагона — узкие рёбра металла, покрытые ржавчиной, как старые рёбра чьего-то скелета. Вагон стоял. Не качался, не дрожал — просто стоял, и в этой неподвижности было что-то неестественное, как в мёртвом теле, которое ещё не поняло, что умерло.
По обеим сторонам — люди. Десять. Он считал автоматически, по привычке, не вставая. Кто-то спал, кто-то уже сидел и тёр лицо ладонями. У окна — здоровяк с короткой шеей и спокойными руками, которые лежали на коленях, словно он проснулся давно и просто ждал. Напротив — женщина, темноволосая, с тонким шрамом на запястье, видным из-под рукава. Она смотрела наружу. За стеклом — перрон. Пустой.
Симон сел. Голова была тяжёлой, как после наркоза, и последнее, что он помнил, было: коридор с лампами дневного света, запах хлорки, анкета на восемь страниц. Подписка о неразглашении. Медосмотр — холодный стетоскоп, кровь из пальца, вопрос терапевта: «Хронические заболевания?». Потом — ничего. Чернота, будто кто-то вырезал кадры из плёнки и склеил обрезки.
— Все живы? — голос от дверей. Майор Корнев стоял в проходе, уже одетый, застёгнутый на все пуговицы. Лицо — как протокол: сухое, без единой лишней черты. — Выход. Построение на перроне. Десять минут.
Он не спрашивал, как они себя чувствуют. Он не объяснял, где они. Это Симон отметил сразу — полицейский инстинкт, который работает раньше мысли. Корнев знал, где они. Или хотя бы знал, что не нужно знать.
Перрон встретил их воздухом — прохладным, сыроватым, пахнущим не лесом, а чем-то более странным: словно после дождя, но дождя не было. Вокзал — одноэтажное здание с облупленной штукатуркой, на которой едва читалось: «СТ. ЛЕСНАЯ». Буквы были кириллицей, но стиль — казённый, стандартный, такой лепили на всякий полустанок от Калининграда до Владивостока. Симон бывал на таких станциях. Эта была такой же. И — не такой.
Он встал на край перрона и посмотрел вниз. Грунт. Щебень, обычный железнодорожный балласт, но среди камней — мелкая поросль, похожая на мох, только не зелёная, а серовато-голубая, и при касании — мягкая, тёплая. Не растение. Не камень. Что-то между.
Он поднял голову. Небо было серым, низким, ровным — без облаков и без солнца, но светлое, словно свет шёл отовсюду и ниоткуда. И вот тут Симона морозило по спине — не от холода, а от ощущения, которое он не мог облечь в слова. Небо было неправильным. Не цвет, не яркость — что-то ещё. Что-то в том, как оно висело, в глубине серого, в отсутствии направления света.
Он повернулся к лесу. Стена деревьев стояла плотно, ровно, без просветов, и уходила в обе стороны от вокзала, смыкаясь за зданием. Деревья были высокие, прямые, похожие на сосны, но кора — слишком гладкая, слишком светлая. Подлеска почти не было. Лес молчал.
Корнев выстроил отряд в две шеренги и заговорил коротко, как зачитывал приказ:
— Задача: разведка местности, картографирование периметра, доклад по радио. Связь с центром отсутствует. Ожидаемое восстановление — исход третьих суток. До этого работаем автономно. Радиус разведки — пять километров от заставы. Оружие носить при себе. Вопросы?
Тишина. Симон видел по лицам — люди приходили в себя, но вопросов пока не было. Только растерянность, которую каждый прятал по-своему: кто-то проверял снаряжение, кто-то смотрел на лес, кто-то в землю.
Симон тоже посмотрел вниз. Снова на этот странный голубоватый покров под щебнем. Потом — на небо. Потом снова на землю.
Что-то было не так. Не провал в памяти, не потерянные часы — а это. То, что под ногами, и то, что над головой. Он не мог пока сказать, что именно. Но знал — как знает полицейский, заходящий в квартиру, что в ней что-то случилось, раньше, чем видит улики.
— Вопросов нет, — сказал Симон.
Корнев кивнул и зашагал к вокзалу. Отряд потянулся за ним.
Симон замыкал строй, и последним, что он сделал, обернувшись на рельсы, — посмотрел, откуда они приехали.
Пути заканчивались. Не обрывались, не уходили в тоннель — просто заканчивались, и за шпалами начинался тот же лес, та же стена гладких стволов, того же молчаливого, чужого цвета.
Конец линии. И больше ничего.