Глава 14. Свои и чужие

Они подошли к заставе в полдень — если серый свет умножить на усталость, получалось что-то похожее. Нина шла впереди, босая, ступая по губчатому покрову так, словно он был её собственной кожей. Оля — рядом с Людой, и Симон видел, как Люда неосознанно прикрывала девочку плечом, как прикрывают от ветра. Веха встретил их на перроне, вскинул ствол — и опустил, увидев Симона. Молча кивнул на дверь.
В казарме было тесно. Двенадцать человек в помещении на десять коек — и двое из них не значились ни в одном списке. Симон поставил сестёр у стены, встал перед отрядом и сказал:
— Это Нина и Оля. Они — те, кого мы ищем. Они — те, кого каратели заберут. Вопрос — мы позволим или нет.
Громов сидел на верхней койке, ноги свисали, автомат между колен. Кушаев — рядом, у стены, лицо каменное. Назаренко стоял у окна — ни с теми, ни с этими. Джим, Веха, Потапов и Артём — на стороне Симона. Рита сидела в углу. Блокнот на коленях. Ручка — неподвижна.
— Мы не позволим, — сказала Люда.
— Молчи, — ответил Громов, не ей — Симону. — Ты привёл их. Привёл объекты на заставу. Это — нарушение приказа. Это — помощь противнику.
— Они не враги.
— Они — цель. А ты — предатель.
Симон не ответил Громову. Он повернулся к Рите.
— Ты. Блокнот. Сейчас.
Рита подняла голову. Посмотрела на него — без страха, без удивления. С тем выражением усталой осведомлённости, которое Симон noted ещё в первый день: человек, который знает, что всё пойдёт не по плану, и уже просчитывает варианты.
— Я не крот, — сказала она.
— Знаю. Крота нет. Ты — куратор.
Тишина. Рита медленно закрыла блокнот, положила на колени и заговорила — ровно, без пауз, как человек, который репетировал этот монолог год.
— Меня зовут Рита — это настоящее имя. Остальное — вымышленное. Я работаю в программе «ВЕГА» шесть лет. Моя должность — операционный куратор: наблюдение за объектами, фиксация результатов, коррекция процедур. Я знаю Нину и Олю. Я знала их до того, как их привезли в лабораторию. Я вела их карточки. Я записывала, как Нина впервые подняла камень. Как Оля впервые зажгла спичку взглядом. Я записывала, как им было больно. Как Оля кричала на третьей процедуре. Как Нина перестала кричать после пятой — не потому что привыкла, а потому что замолчала.
Нина, у стены, не шевельнулась. Оля опустила голову.
— Меня внедрили в отряд для контроля. Я должна была следить, чтобы группа захвата не повредила объекты. Не из жалости — из инструкции: повреждённый объект теряет ценность. Я не знала, что нас привезут на другую планету. — Рита впервые дрогнула. — Я думала — полигон. Сибирь. Камчатка. Я узнала правду в первый день, когда увидела небо. И с тех пор я вела два блокнота: один — для программы, один — для себя.
Она открыла блокнот. Перевернула — и Симон увидел: первая половина — плотные колонки цифр, коды, пометки. Вторая — другие записи, написанные от руки, свободно, с помарками и зачёркиваниями. Даты, имена, наблюдения. Живые.
— Это — для себя, — сказала Рита. — Здесь — не «объекты». Здесь — Нина и Оля. Что ели, как спали, чего боялись. Как Оля поджигала одеяло во сне и просыпалась в слезах. Как Нина строила стену из земли, чтобы Оля не видела лабораторию из окна. Я вела это, потому что... — Она замолчала. Потом: — Потому что если их заберут и сотрут — хоть кто-то должен помнить, что они были.
— И ты молчала, — сказал Симон.
— Я молчала, потому что не знала, кому можно доверять. Пока не увидела, как ты встал перед Громовым и его капканом. Тогда — поняла.
— Поняла — что?
— Что ты не спасаешь объекты. Ты спасаешь людей. И я тоже хочу.
Рита встала. Блокнот — в руках, прижат к груди. Она подошла к Нине и Оле и остановилась. Оля подняла голову, посмотрела на неё — долго, как смотрела на Люду.
— Она не врёт, — сказала Оля. — Но ей больно. Давно.
Рита не ответила. Опустила блокнот. И перешла на сторону Симона — не к нему, а к сёстрам.
Из комнаты связи — голос. Не Корнев. Передача — внешняя, чужая, на той частоте, которую Потапов мониторил сутками. Сухой, технический текст:
— «Группа «Омега» прошла точку перехода. Время до цели — девять часов. Повторяю — девять часов. Подтвердите приём.»
Девять часов. Не семьдесят два. Не трое суток. Девять.
Корнев ответил из-за двери — ровно, по коду: «Приём подтверждён. Объекты на месте. Ожидайте.»
Громов встал.
— Девять часов. — Он посмотрел на Симона. — Ты понимаешь, что делаешь? Каратели — не мы. Они не будут говорить.
— Поэтому открой дверь и впусти Корнева. Пусть сдаст оружие.
Громов медлил. Кушаев вскинул автомат — и в этот момент всё произошло быстро. Громов шагнул к двери комнаты связи, открыл задвижку. Корнев вышел — без оружия, руки пустые, лицо как протокол. Кушаев вскинул ствол, направил на Симона.
— Нет, — сказал Кушаев. — Я не сдаюсь.
Джим двинулся — без предупреждения, без слов. Приклад — Кушаеву под колено, подсечка, рывок за ствол. Кушаев упал, автомат вылетел из рук. Джим встал над ним, приклад на горле — не давя, но обозначая.
— Не дури, — сказал Джим. Кушаев хватанул воздух, зажмурился и затих.
Корнев стоял у стены, руки опущены. Громов взял его пистолет из кобуры, передал Вехе.
— У вас девять часов, — сказал Корнев. Голос ровный, без злости, без торжества — как прогноз погоды. — Каратели прибудут поездом — по тем же рельсам, по которым привезли вас. Состав — четыре вагона. Сорок человек, обученных для работы с объектами. Автономный дрон-разведчик — запускается с поезда, сканирует местность, передаёт координаты. Они знают, что объекты — стихийные. Они готовы к огню и вибрациям. У них огнетермитные костюмы и сейсмо глушители. Они не будут вести переговоров. Они будут брать. — Он посмотрел на Симона. — Если вы останетесь — вы все станете объектами.
— Мы уже объекты, — ответил Симон. — С первого дня.
Корнев замолчал. Громов отвёл его к дальней койке, посадил. Кушаев — на полу, Джим рядом, автомат у Вехи. Назаренко подошёл и встал рядом с Джимом — молча, не оглядываясь на Громова. Громов не окликнул. Он сел на койку, опустил руки и смотрел в пол — человек, который подчинялся всю жизнь и впервые не знал, кому подчиняться.
Симон обвёл взглядом казарму. Двенадцать человек. Чужие звёзды за окном. Девять часов.
— Мы не бежим, — сказал он. — Застава — единственный узел, единственный дом, единственный пункт возврата. Если мы его потеряем — мы останемся здесь навсегда. Без связи, без еды, без пути назад. Каратели придут сюда — и мы будем здесь.
— Как? — спросил Артём. — Нас десять. Их сорок. С тяжёлым оружием.
Симон посмотрел на Нину.
— Нина. Ты сказала в лесу — чувствуешь рельсы. Что это значит?
— Я чувствую вибрацию. Металл — далеко, на десятки километров. Когда поезд идёт по рельсам, я его слышу. Чувствую, как он движется, как давит на каждый стык. — Она помолчала. — Я могу остановить его. Дёрнуть рельсы. Земля поднимется, и состав сойдёт. Не сразу — на скорости. Но сойдёт.
— А если они пойдут пешком?
— Тогда я буду держать землю под ними. Они не привыкнут. Каждый шаг — как на жиле. Их сапоги не приспособлены для того, чтобы стоять на живом грунте, который уходит из-под ног.
Оля подняла голову.
— А я могу сжечь всё, что попадёт в лес. — Тихо, но ровно. — Не как костёр. Как стену. Огонь идёт от меня, и я могу держать его — недолго, но держать. Дрон не огнестойкий. Если он войдёт в зону — сгорит.
— А люди?
— Люди — не сгорят. Но побегут. — Оля сглотнула. — Я не хочу убивать. Я не буду. Но я буду пугать. Огонь, который не обжигает, но жарит — лицо, руки, дыхание. Они не смогут идти сквозь стену жары.
Симон кивнул. Повернулся к отряду.
— Вот план. Нина держит рельсы — поезд не доезжает. Оля держит лес — дрон сгорает, люди отступают. Мы держим заставу — позиции, растяжки, баррикады. Если они идут пешком после схода — они уставшие, на чужой земле, без техники. Мы — отдохнувшие, на своей, с теми, кто знает этот мир.
— Звучит как самоубийство, — сказал Громов.
— Звучит как план, — ответил Симон. — Самоубийство — это сдать сестёр и ждать, пока сотрут и нас.
Громов молчал. Потом — медленно, тяжело, как человек, который кладёт на стол последнюю карту — поднял голову и сказал:
— Скажи, что делать.
Симон посмотрел на часы. Восемь часов сорок минут.
— Все — слушать. Время пошло.