Глава 8. Сёстры

Лес не знал о них. Лес не знал ни о ком — он рос, молчал и не различал своих и чужих, потому что здесь не было ни тех, ни других. До тех пор, пока не пришли люди с рельсами и бетоном, лес был единственным, у кого хватало на это терпения. Теперь в нём прятались две девушки, и лес, если бы мог, удивился бы: они пахли почти как он. Почти.
Укрытие стояло в полукилометре от остова, на склоне неглубокого лога, поросшего губчатым покровом, который сестры за год научились не замечать. Нина построила его сама — из обломков лаборатории, бетонных плит и арматуры, которые перетаскивала по ночам, используя то, что не имело названия на языке, которому её учили в школе. Земля слушалась. Не сразу — первые месяцы она только слышала, чувствовала вибрации, как человек, приложивший ухо к рельсу, слышит поезд за много километров. Потом научилась направлять. Сдвигать. Давить. Стены укрытия она сложила, не касаясь плит руками — просто шевелила пальцами, и земля послушно поднимала их, ставила, примыкала друг к другу. На это ушло два месяца. Оля помогала, чем могла: поднеси, подержи, не мешай.
Сейчас Нина сидела у входа и мастерила ловушку. Не из тех, что учили на курсах — она не была военной, не была полицейской, не была никем. Она была объектом номер один. Двадцать четыре года, рост средний, волосы тёмные, подстриженные коротко — не из удобства, а потому что в лаборатории стригли под машинку, и она не успела отрастить. Лицо скуластое, спокойное, с глазами, которые смотрели всегда на полсекунды раньше, чем говорили. Она делала ловушку из камня и корня: корень — чужой, гладкий, без коры — гнулся в руках, как проволока, и Нина вплетала его в камень так, что тот держался на натяжении. Шагнешь — камень упадёт. Не убьёт, но шумно. А шум здесь — сигнал. Здесь, где лес молчит, любой звук — как выстрел в библиотеке.
Оля сидела внутри, на подстилке из того же губчатого покрова, и делала то, от чего Нина каждый раз вздрагивала. Держала в руках сучья — сухие, подобранные у остова, — и они горели. Не от спички, не от зажигалки — от ладони. Пламя шло изнутри, из кожи, из чего-то, что жило между мышцами и костью, и Оля не могла это контролировать. Она смотрела на огонь с тем выражением, которое Нина видела сотни раз: страх, смешанный с очарованным восторгом, и злость на себя за то, что не может остановить.
— Оля.
— Я нечаянно.
— Я знаю. Потуши.
Оля сжала ладони. Пламя не погасло. Оно было тёплым, но не обжигало — ни кожу, ни одежду, ни подстилку. Только сучья в руках обугливались, крошились, и Оля с тихим всхлипом бросила их на землю. Они продолжали тлеть.
Нина встала, подошла, накрыла тлеющие обломки ладонью. Земля отозвалась — мелкая дрожь, вибрация, которая шла от её руки в грунт, и на углях выступила влага, тяжёлая, густая, как сок из живой древесины. Пламя зашипело и умерло. Оля смотрела на свои руки — на ладони, чистые, без единого ожога, будто ничего не было.
— Я не могу это держать, — сказала Оля. — Не внутри. Оно само. Как только я боюсь — оно начинается.
— Я знаю.
— Ты всегда знаешь. Ты контролируешь землю. Ты можешь остановить камень, остановить вибрацию, остановить всё. А я — нет. У меня огонь, и огонь не умеет ждать.
Нина молча обняла её. Оля плакала — тихо, без всхлипов, как плачут, когда научились не шуметь. Год назад она плакала громко, и Нина затыкала ей рот ладонью, потому что в лаборатории за стеной кто-то мог услышать. Теперь плакать можно — но привычка осталась.
Они не были на Земле больше года. Сбежали ночью, когда охранник у ворот лаборатории уснул — или притворился. Нина не знала, притворялся ли. Она знала только, что дверь была открыта, что коридор был пуст, что они бежали по лесу, не разбирая дороги, и земля под ногами дрожала от её страха, и Оля пахла дымом, хотя не горела. Потом — лес, тишина, чужие звёзды, и осознание, которое пришло на вторую ночь: небо не наше. Деревья не наши. Грунт, воздух, свет — не наши. Дом — не здесь. И дома — нет.
Программа «ВЕГА» стёрла их. Не память — существование. Нина нашла это в документах, которые стянула из лаборатории в первую неделю: страницы с их фотографиями, данными, результатами анализов. В графе «социальный статус» — «без попечения». В графе «родственники» — «отсутствуют». В графе «юридический статус» — «неликвид». Они были не людьми — были материалом. Материал не имеет имени, семьи, адреса. Материал хранят на складе, используют, утилизируют.
Нина спрятала документы. Оля не читала их — Нина не дала. Оля и так знала: дома их не ждут. Она чувствовала это не умом — огнём. Когда она думала о доме, о квартире в Подмосковье, где жила с бабушкой до семи лет, — пламя в руках становилось слабым, как свеча на ветру. Огонь чувствовал отсутствие. Там, где должны быть корни, привязки, тепло людей, которые ждут, — было пусто.
— Они придут, — сказала Нина, вернувшись к ловушке.
— Когда?
— Скоро. Я чувствую рельсы. Вчера — ничего. Сегодня — лёгкая вибрация. Кто-то приехал.
— Может, груз?
— Люди. Вагон стоял и ушёл. Теперь — люди.
Оля молчала. Потом спросила:
— Они нас убьют?
Нина посмотрела на неё. Оля сидела, обняв колени, маленькая, тонкая, с лицом, на котором страх и ярость менялись каждые несколько секунд, как облака на ветру. Семнадцать лет. Слишком много для того, кто уже год живёт в чужом лесу и поджигает всё, к чему прикасается в кошмарах.
— Нет, — сказала Нина. — Я не дам.
Оля опустила голову. В её ладонях тлел, не разгораясь, маленький огонёк — еле видный, как уголёк в потухшем костре. Она не замечала. Нина заметила, но не стала гасить. Пусть горит. Пусть чувствует. Огонь, который Оля не контролирует, — единственное, что у неё есть. Единственное, что делает её живой, а не материалом.
За стенами укрытия лес молчал. Но где-то на севере, за километрами чужих деревьев, стоял вагон, и в нём — или рядом с ним — были люди. Нина положила ладонь на землю и прислушалась. Вибрация — слабая, ровная, не природная. Шаги. Десять пар ног, тяжёлых, обутых, не лесных. Они ходили по периметру. Искали.
Скоро найдут тропу. А найдя тропу — пойдут по ней. А пойдя — придут сюда.
Нина вплела последний корень в камень и натянула. Ловушка встала. Ещё одна. Двадцатая за две недели.