Глава 7. Крот

Симон вернулся на заставу и стал наблюдать. Не открыто — он делал вид, что разбирает снаряжение, проверяет крепления, листает карту, которую Корнев раздал каждому утром. Но глаза работали отдельно от рук, и мозг работал отдельно от глаз, выстраивая схему, привычную до боли: десять человек, один из которых врёт. Сорок восемь часов на то, чтобы найти лжеца. Он делал это и в отделе, и в комиссии, и на допросах, которые заканчивались не подпиской, а наручниками. Только тогда у него было время. Сейчас — двое суток до заявленного «восстановления связи», и он не был уверен, что связь вообще восстановится.
Корнев. Первым в списке. Майор запер папку в оружейном шкафу, ключ — во внутреннем кармане, не в нагрудном, как обычно. Симон заметил это утром: Корнев машинально проверил карман трижды за двадцать минут, прежде чем сесть за стол. Человек, который прячет что-то ценное, возвращается к тайнику мысленно, даже если физически не трогает. Корнев прятал не от врагов — от своего отряда. Он знал, что в папке, раньше, чем Назаренко открыл ящик. Ящик был запечатан, но печать — сорвана и переклеена. Симон увидел след старого клея на скотче, когда Назаренко нёс его наверх. Кто-то уже вскрывал ящик и закрыл снова. Корнев? Или Рита?
Рита. Второй номер. Блокнот, который она не выпускала из рук. Симон трижды видел, как она делала записи, — и трижды не мог разобрать, что именно. Почерк мелкий, сжатый, буквы прижаты друг к другу, словно она экономила место. Не дневник — дневник пишут свободно. Это был отчёт. Оперативный, структурированный, с пометками на полях. Она фиксировала не наблюдения — она фиксировала события. Заранее известные события. Симон вспомнил: в лесу, у остова, она записала номер объекта, не подойдя к табличке. Она знала маршрут. Знала, что внутри пусто. Знала, куда ведёт группу.
Но Рита молчала. Не задавала лишних вопросов, не проявляла любопытства, не инициировала разговоров. Она была тенью — присутствовала, но не двигала. И именно это пугало Симона больше всего: человек, который знает и молчит, опаснее того, кто знает и говорит.
Потапов. Третий номер, и самый сложный. Радист сутками не отходил от станции, ловил пульс, записывал частоты, строил графики в блокноте. Но Симон заметил странность: когда пульс усиливался — а он усиливался, Потапов об этом знал первым, — Потапов не поднимал головы. Не удивлялся. Не звал Корнева. Он записывал и продолжал крутить ручки, как будто ждал чего-то конкретного, чего-то, что ещё не пришло. Он не исследовал сигнал — он его ждал. Разница тонкая, но Симон знал её на ощупь: ищущий человек торопится, ждущий — терпелив. Потапов был терпелив.
Симон сужал круг и чувствовал, как он сжимается, как петля — Корнев, Рита, Потапов. Три подозреваемых, три разных мотива, одна общая черта: каждый из них знал больше, чем показывал. Но по какому-то наитию, которое он не мог объяснить, он добавил в список четвёртого. Люду. И это его злило.
Люда. Единственная, кому он доверял по инстинкту, — и именно поэтому он должен был её подозревать. Следователь знает: тот, кто ближе всех, видит меньше всех. Она сказала, что поняла про другой мир в лесу. Но почему молчала? Почему не сказала ему сразу, а ждала, пока он сам придёт к выводу? Может, потому что ей нужен был кто-то, кто знает независимо, — кто подтвердит её догадку, не будучи подсказанным. А может — потому что ей нужно было понять, насколько он опасен, прежде чем открываться.
Он злился на себя за эти мысли и продолжал думать, потому что умение злиться и думать одновременно — единственное, что отличает следователя от подозреваемого.
Вечером Веха вернулся с разведки раньше остальных. Он был короток, как всегда:
— Нашёл тропу. Не звериная — вытоптана человеческими ногами. Босыми, без обуви. Вела на юго-восток, в сторону того мерцания. Я прошёл по ней километра два, потом она свернула в чащу. Следы свежие — дня три, не больше.
Общую казарму накрыло напряжением. Человек. Не здесь, не на заставе — в лесу. Кто-то жил рядом, и отряд об этом не знал.
Корнев выслушал, не меняясь в лице. Потом сказал:
— Радиус пять километров. Не дальше. Записать в журнал.
— Тропа ведёт дальше пяти километров, — повторил Веха.
— Я слышал. Радиус — пять. Вопросы?
Веха открыл рот, закрыл. Посмотрел на Симона. Симон не ответил взглядом — он смотрел на Корнева и думал.
Пять километров. Корнев установил границу с первого дня, и вот теперь, когда тропы ведут дальше, он не расширяет периметр. Не потому что осторожен. Осторожный командир усиливает патруль, отправляет пару для сопровождения, устанавливает контрольные точки. Корнев не сделал ничего. Он просто отсёк направление — то самое направление, в котором лежали следы и мерцание, и, вероятно, те, кто их оставил.
Симон вспомнил слова Люды: «У него нет растерянности». Верно. И ещё — у него была задача. Не разведка. Не картографирование. Задача, в которой разведка — ширма, а отряд — инструмент. И всё, что мешало задаче — тропы, мерцание, папка, ящик, — Корнев запирал, запрещал, отсекал. Не тормозил из осторожности. Тормозил по инструкции.
Кто бы ни был кротом — Рита, Потапов, или кто-то, кого Симон ещё не разглядел, — Корнев был не просто соучастником. Корнев был дирижёром. А отряд — оркестром, которому не дали партитуру.