Глава 13. Огонёк и камень

Они шли на юго-восток, в сторону мерцания, которое к утру стало ярче — не сильно, но заметно. Лес не менялся: те же гладкие стволы, тот же губчатый покров, та же тишина, в которой слышен собственный пульс. Люда шла рядом, не позади — Симон привык к этому за четыре дня и сейчас не представлял, как иначе.
— Почему? — спросила она, когда застава скрылась за деревьями.
— Что — почему?
— Почему ты так рвёшься. За людей, которых не знаешь. За сестёр, которых не видел. Ты рискуешь всем — отрядом, жизнью, возвращением — ради двух незнакомок. Это не долг. Долг — это Громов с капканом. Это — другое.
Симон молчал. Шагал, считая стволы, привычка, которая не имела смысла, но успокаивала. Потом заговорил — не потому, что хотел, а потому, что Люда спрашивала так, как спрашивают люди, которые заслуживают ответа.
— Я был следователем. Не опером, не дознавателем — следователем по делам о пропаже людей. Не тех, кто ушёл и не вернулся. Тех, кого убирали. Стирали. Из жизни — не из мира. Человек жив, ходит на работу, платит налоги — а потом его нет. Не тело, не след, не запись. Как будто вырезали из фотографии. Родственники приходят — а в базе пусто. В паспортном столе — нет такого. В школе — нет аттестата. В поликлинике — карточка исчезла. Я вёл такие дела. Три года.
Люда не перебивала.
— Я не раскрывал их. Не все раскрываются — у тебя нет тела, нет потерпевшего, нет состава. Но я видел закономерность. Люди исчезали не случайно — их выбирали. По критериям. Без семьи. Без корней. Без тех, кто будет бить в двери и звонить на ТВ. Их забирали — я не знал куда. Думал — трафик, торговля, органы. Но мотив не совпадал. Это были не бедные, не маргиналы. Это были люди с каким-то — я не мог подобрать слово — с каким-то потенциалом. Я не понимал каким. Но чувствовал: их забирали не для того, чтобы убить. Для чего-то другого.
— И ты подошёл к «ВЕГЕ»?
— К «ВЕГЕ». Название всплыло в одном деле — стёртая медицинская карта, в графе «направление» — «ВЕГА-7». Я стал копать. Ничего — пусто, глухо, стена. Потом — вызов к начальству. Разговор. Не увольнение — перевод. Я отказался. Тогда — увольнение. Не за нарушение — за «профнепригодность». Я подписал, ушёл, и через два месяца обнаружил, что не помню половину того, что нашёл. Не все — половину. Имена, даты, документы — стёрты. Как кадры из плёнки. Но эмоция осталась. Я знал, что нашёл что-то важное. Знал, что кого-то искал. Знал, что тех, кого искал, — стирают так же, как сестёр. Но что именно — не помнил. Корнев сказал, что я был кандидатом. Он привёз меня сюда не только как следователя. Он привёз меня как материал.
Симон замолчал. Они шли, и лес молчал вместе с ними, и в этом молчании было всё, что Симон не мог сказать: что он искал этих сестёр задолго до того, как узнал об их существовании. Что исчезновение — это не смерть, а хуже, потому что смерть оставляет след, а исчезновение — нет. И что он не защищал незнакомок. Он защищал себя — того себя, которого стёрли, того, который три года искал людей, выброшенных из жизни, и которого в итоге выбросили тоже.
Люда взяла его за руку. Не сжала, не погладила — просто взяла, как берут у врача, когда он говорит дурные новости. Её ладонь была тёплой и сухой, и Симон не убрал руку. Они шли так минуту, две, три — и это были самые длинные минуты, которые он прожил на этой чужой земле.
Потом Люда остановилась.
— Вон.
Симон увидел первым — не укрытие, а следы. Ловушки. Камень, подвешенный на корне, натянутом между стволами. Ещё один — ниже, у основания ствола. Третий — не видный, но Симон почувствовал натяжение под покровом: растяжка, тонкая, почти невидимая. Оля не делала эти. Это была работа Нины — аккуратная, расчётливая, смертельно точная.
— Стой, — сказал Симон. — Ловушки.
— Вижу. — Люда присела, провела пальцами над покровом. — Здесь — ещё одна. Глубоко. Натяжение на корне. Шагнёшь — корень дёрнет камень сверху.
Они двинулись медленно, Симон впереди, Люда — за ним, оба искали ловушки взглядом и на ощупь. Три метра. Пять. Семь. И тогда —
Костёр вспыхнул перед ними. Не загорелся — вспыхнул, мгновенно, как от взрыва, пламя встало стеной поперёк тропы, жаром ударило в лицо. Симон отпрянул, Люда за ним — и костёр был не костёр, не дрова, не щепки — это было пламя из ничего, из воздуха, из земли, стоявшее вертикально, как занавес, и оно не двигалось, не колыхалось, просто горело — ровно, яростно, как голос, кричащий «прочь».
— Оля! — Голос из-за пламени, женский, хриплый, командный. — Стой!
Огонь дрогнул. Не погас — но ослаб, и сквозь него Симон увидел силуэт. Невысокая, тёмные волосы, прямой взгляд. Нина стояла на пороге укрытия, одна ладонь — вытянута вперёд, к пламени, другая — вниз, к земле. Пальцы шевелились, мелко, быстро, как у пианиста.
— Не двигайтесь, — сказала она. — Ещё шаг — я опущу. Вы не успеете отойти.
Симон поднял руки — медленно, открытыми ладонями вперёд.
— Мы без оружия. Нас двое. Мы не за вами.
— Все, кто приходил — были без оружия. Сначала.
Земля под ногами треснула. Не сильно — тонкая линия, как от удара зубилом, — но Симон почувствовал, как каблуки просели. Не падение — предупреждение. Нина держала землю, как держат натянутую струну: ещё нажмёшь — лопнет.
— Нас привезли сюда обманом, — сказал Симон. — Мы не знали, куда едем. Нам стёрли память. Мы — не каратели. Мы — такие же, как вы. Имущество.
Нина молчала. Пламя перед ним дрожало, и за ним — в укрытии — Симон видел тень: маленькая, сжавшаяся, с огоньком в ладонях. Оля. Она держала костёр, а Нина держала землю, и вместе они были стеной, которую Симон не мог пробить ни силой, ни словами.
— Каратели идут, — продолжил он. — Сорок человек. Тяжёлое оружие. Дрон. Меньше трёх суток. Мы не можем их остановить одни. Но можем — вместе.
— Вместе, — повторила Нина. Не как вопрос — как проверка слова на вкус. — Ты пришёл с той стороны, откуда приходят все, кто нас ловит. У тебя форма, оружие, отряд. И ты говоришь «вместе».
— Я говорю «вместе», потому что меня тоже стёрли. Тоже выбрали по пустоте. Тоже привезли как материал. Разница — я выбрал не быть материалом.
Тишина. Пламя мерцало. Нина смотрела, и Симон видел, как она ищет в его лице ложь — профессионально, привычно, как человек, который год прячется и научился читать людей быстрее, чем они успевают заговорить.
Оля вышла.
Она вышла из укрытия, маленькая, тонкая, в одежде, которую Симон не рассмотрел, потому что смотрел на её руки. В ладонях тлел огонёк — маленький, не агрессивный, как уголёк. Оля подошла к пламени, встала рядом с сестрой, и огонь на тропе послушно опал, стал ниже, мягче. Оля не смотрела на Симона. Она смотрела на Люду.
Долго. Секунды три, которые тянулись, как минуты. Потом сказала:
— Она честная. Я чувствую.
Нина повернулась к сестре. Оля не отвела глаз.
— У неё нет... — Оля искала слова, — нет стены внутри. У него есть. Он спрятан. Но он — не врёт. Он тоже честный, только... прячет. А она — нет. Она как открытая дверь.
Симон посмотрел на Люду. Люда не двигалась, но что-то в её лице изменилось — не мимика, не поза, а свет. Как будто Оля сказала вслух то, что Люда носила в себе и не показывала.
Нина опустила руки. Земля под ногами затихла. Пламя на тропе упало, зашипело, умерло, оставив чёрный след на покрове. Оля погасила свой огонёк, сжав ладони, и спрятала руки за спиной.
— Заходите, — сказала Нина. — Разговор будет долгим.