Глава 6. Ночные мотивы

Утро третьих суток встретило их серым светом — тем же, что и вчера, и позавчера, ровным, без источника, словно солнце здесь было не объектом, а функцией. Корнев объявил дневной маршрут: обе группы уходят на запад, вдоль железнодорожной насыпи. Симон кивнул, а через час подошёл к Корневу и сказал:
— Периметр южного сектора не проверяли. Нужно осмотреть, пока есть время.
Корнев посмотрел на него тем своим взглядом — протокольным, без выражения.
— Возьми Громова.
— Люду. Она сапёр, ей ближе работать с грунтом. Зачем мне Громов?
Корнев выдержал паузу. Симон выдержал тоже. Наконец майор отвернулся.
— Два часа. Доложишь по возвращении.
Они вышли через южные двери, не через перрон, и пошли вдоль стены леса, держась края. Симон шёл первым, Люда — на полшага позади. Когда застава скрылась за поворотом деревьев, она заговорила.
— На отборочном пункте меня допрашивали дважды. Первый раз — стандартно: квалификация, выслуга, семейное положение. Второй раз — другой человек, в гражданском, без таблички на двери. Спрашивал не о службе. Спрашивал: есть ли у меня мать, отец, братья. Кому я звоню чаще раза в неделю. Есть ли человек, который забеспокоится, если я не выйду на связь завтра. Послезавтра. Через неделю.
Симон молчал, и она продолжала:
— Я ответила: никого. Мать умерла три года назад. Отец — давно. Сестра на Севере, мы не общаемся. Он записал и кивнул, как будто я сдала экзамен. Не на квалификацию — на пригодность. На то, что меня не будут искать.
Симон прибавил шаг. Он вспоминал теперь отчётливее, словно слова Люды выбили замок, за которым это пряталось. Его второй допрос. Тоже гражданский, тоже без формы. Тоже не о службе. Человек спрашивал: были ли у него в детстве эпизоды потери сознания. Снились ли ему места, в которых он никогда не был. Был ли у него опыт державу — не бытовое, а стойкое, многочасовое, когда он не мог отличить воспоминание от реальности. Симон ответил: да. Был. В детстве, лет до двенадцати, он иногда просыпался в своей кровати и не узнавал комнату — словно проснулся в чужом доме, и всё было на полшага смещено. Потом проходило. Он думал — лунатизм. Врачи говорили — неврология. Допрашивавший записал, кивнул и сказал: «Годится».
— Моё прошлое засекречено, — сказал Симон, — не потому, что я агент. А потому что я был объектом. Кто-то изучал меня задолго до того, как я попал сюда.
Люда посмотрела на него — коротко, без удивления. Как будто это и так было ясно, и она просто ждала, когда он сам это скажет.
— Ты помнишь, как тебя звали в детстве?
— Симон.
— Только Симон?
— Только Симон. Без фамилии. Без отчества. Как будто меня собрали из одного имени.
Они замолчали и шли минут десять, в тишине чужого леса, по губчатому живому покрову, который поддавался под ногами и медленно восстанавливался следом. Потом Люда остановилась.
— Вон.
Остов стоял в просвете между деревьями — бетон, арматура, ржавая табличка. Вчера они прошли мимо. Сегодня Симон вошёл внутрь первым.
Вчера он видел: пусто. Сегодня он смотрел иначе — как следователь, а не как разведчик. Бетонный пол — неровный, с прямоугольными углублениями, слишком ровными для естественных. Четыре — по углам, одно — у стены. Койки. Здесь стояли койки. Он присел, провёл пальцами по одному углублению: свежий бетон, присыпанный пылью, но не осыпавшийся. Койки убрали недавно.
На стене — следы. Не надписи, а потёки: клей, которым крепилась плёнка. Симон отковырнул кусочек, понюхал — резкий, химический, не строительный. Медицинский. Изоляционный материал, каким обивают камеры в больницах.
Люда нашла за обломком стены трубки. Пластиковые, тонкие, с запаянными концами — капельницы. Застывший налёт внутри — прозрачный, с лёгким желтоватым оттенком. Она поднесла к свету.
— Физраствор или что-то похожее. Но я не уверена, что это наш состав. Нет маркировки, нет производителя.
Симон обошёл периметр и нашёл то, что вчера не заметил или что было спрятано лучше. За сорванной дверью, на обратной стороне — табличка. Не металлическая, а бумажная, заламинированная, приклеенная скотчем. Расписание. Столбик дат, рядом — буквы: «П-1», «П-2», «П-3»... Процедуры. Даты — числа от одного до тридцати одного, месяцы — незнакомые. Ни одного знакомого названия. Но выстроены в логику: нарастающая частота, как курс лечения — сначала раз в неделю, потом через день, потом ежедневно.
Кто-то здесь жил. Кого-то здесь лечили. Или меняли. Недавно — может, месяцы, может, недели назад. Койки вынесли, оборудование увезли, но стены и пол помнят.
Люда стояла рядом, и Симон видел, как она побледнела.
— Две койки, — сказала она. — Две.
Симон достал телефон и сфотографировал расписание, трубки, углубления в полу. Потом открыл снимки папки — две девушки, «Объект 1» и «Объект 2». Сравнил с углублениями. Расстояние между ними — метр. Две койки, две пациентки, две сестры.
— Идём, — сказал он. — Молча.