Глава 11. Раскрытие

Корнев ждал его в комнате связи. Дверь была закрыта — не на щеколду, а на задвижку, которую обычно не использовали. Потапова не было за рацией. Вокзал был пуст. Утро четвёртых суток, и отряд разбрелся по своим углам, каждый переживал вчерашнее по-своему.
— Сядь, — сказал Корнев, не вставая.
Симон сел. Стол между ними — узкий, казённый, с картой, которую никто не обновлял с первого дня. Корнев сидел напротив, руки на столе, ладонями вниз. Не сжимал, не прятал — просто лежали, как два документа, подлежащих ознакомлению.
— Ты был в лесу ночью, — сказал Корнев. Не спросил — сказал.
— Был.
— Перехватил группу захвата. Мешал выполнению задачи. Пытался склонить Громова к неподчинению.
— Да.
Корнев кивнул. Достал из-под карты папку — ту самую, с фотографиями. Положил на стол, раскрыл. Две девушки смотрели с глянцевых листов — Нина и Оля, хотя Симон ещё не знал их имён. «Объект 1». «Объект 2».
— Ты уже видел. Фотографировал на телефон, — Корнев улыбнулся — коротко, без тепла, как человек, который одобряет профессионализм противника. — Я не дурак, Симон. Я знаю, что ты копаешь, с первого дня. Знал, когда ты запросил Люду вместо Громова. Знал, когда вы двое ушли на «проверку периметра» и вернулись через три часа, хотя периметр — два часа ходьбы. Знал, когда Потапов начал расшифровывать сигнал. Я всё знал. И не мешал.
— Почему?
— Потому что мне нужно было, чтобы ты дошёл сам. Если бы я рассказал тебе всё в первый день, ты бы не поверил. Ты следователь. Следователь не верит словам — верит уликам. Я дал тебе улики. Лаборатория, папка, ящик, сигнал. Ты их нашёл, сложил, сделал вывод. Теперь ты готов слушать.
Симон молчал. Корнев расправил папку, как прокурор, готовящийся к финальной речи.
— Мы не на Земле. Это параллельный мир — точка стабильного перехода, обнаруженная одиннадцать лет назад. Здесь размещена лаборатория программы «ВЕГА». Программа — закрытое подразделение, которому я подчиняюсь напрямую. Задача программы — искусственное пробуждение у людей управления стихиями. Звучит как бред. Я знаю. Но результаты — на столе. Две девушки, которых ты видел на фотографиях, — первые успешные объекты. Нина — земля, вибрации. Оля — огонь. Они сбежали четырнадцать месяцев назад. Моя задача — вернуть их.
— Зачем отряд? — спросил Симон. — Зачем десять человек, которым стёрли память, если ты мог прийти с тремя оперативниками и забрать их?
— Потому что сёстры опасны. Оля не контролирует огонь — он вспыхивает от эмоций. Нина держит периметр, её ловушки — по всему лесу. Профессионалы знали бы, куда идут, и действовали бы жёстко. Но я не мог послать профессионалов — программа засекречена, и каждый, кто знает правду, — риск. Мне нужны были люди, которые не знают, куда попали, и не помнят, как сюда приехали. Люди, которые будут действовать по уставу, а не по совести. — Корнев помолчал. — И люди, которым некому жаловаться.
— Отборочный пункт.
— Да. Не лучшие специалисты. Самые удобные. Без семей, без связей, без близких, которые забьют тревогу. Люда — сирота. Артём — разведён, без детей. Джим — нигде не прописан. Потапов — конфликт с командованием, списан. Ты — уволен из органов, живёшь один, ни жены, ни детей. Вас искали не по квалификации, а по отсутствию. По пустоте, в которую можно вписать любую задачу.
Симон слушал, и внутри — не в голове, а глубже — что-то сдвигалось, как тектоническая плита, медленно и неотвратимо. Он думал о Люде, о её рассказе про второй допрос: «Есть ли человек, который забеспокоится, если я не выйду на связь?» Отсутствие — как квалификация. Пустота — как профпригодность. Их выбрали не потому, что они хорошие, а потому, что их никто не ждёт.
— Память стёрли, — продолжил Корнев, — чтобы избежать утечки. Если кто-то из отряда вернётся — а переход в одну сторону возможен, хотя и не гарантирован, — он не помнит, что видел. Не помнит, где был. Не может рассказать. Страховка программы. Вы — страховка, Симон. Расходный материал, который не знает, что оно расходное.
— А сёстры?
— Сёстры — имущество программы. Не люди, не граждане, не личности. Имущество. Их официально не существует: документы уничтожены, записи стёрты, родственники — «отсутствуют». После доставки их вернут в лабораторию и продолжат работу. Живы ли они к тому моменту — не имеет значения. Имеет значение, что они функционирующие — то есть что стихии работают. Мёртвые стихии не работают. Значит, нужны живые. Но если живые недостижимы — годятся и повреждённые. Потому что ремонт в лаборатории предусмотрен.
Симон смотрел на фотографии. Нина — прямой взгляд, сжатые губы. Оля — испуганные глаза, тонкие пальцы. Имущество. Расходный материал. Объекты.
— А если я откажусь? — спросил он.
Корнев посмотрел на него. В первый раз — по-настоящему, не как протокол, а как человек.
— Тогда ты станешь третьим объектом. Твой профиль подходит: детские эпизоды потери сознания, державу, нестабильность восприятия — признаки потенциальной чувствительности к стихийному пробуждению. Программа давно тебя ищет. Я тебя привёз не только как следователя. Я тебя привёз как кандидата. Если ты откажешься — ты перейдёшь из категории «инструмент» в категорию «объект». Доставка — в лабораторию. Дальше — процедуры. Долго. Больно. Не обязательно успешно.
Симон не шевелился. Он сидел и смотрел на Корнева, и внутри не было страха — была ярость. Холодная, плотная, та, которую следователи носят годами и которая не вырывается наружу, потому что если вырвется — сгорит всё. Он думал о девочке, которая плачет в лесу и не может остановить огонь. О капкане с медицинскими зубьями. О слове «имущество».
— Передатчик, который нашёл Потапов, — сказал Симон. — Крот в отряде?
Корнев улыбнулся — той же короткой улыбкой без тепла.
— Крота нет. Передатчик — мой. Вшит в лямку моего рюкзака. Сигнал — «эвакуация объектов в принудительном режиме» — я отправляю с первого дня. Это запрос на карательную группу. Она уже в пути. Не через трое суток, как я сказал отряду. Через семьдесят два часа — но я сообщил это вчера, так что считай — меньше. Каратели заберут сестёр. Заберут оборудование. Заберут всех, кого сочтут нужным.
— В том числе меня.
— В том числе тебя. Если ты не передумаешь.
Симон встал. Стул скрипнул по бетонному полу.
— Я не передумаю.
— Я знаю, — ответил Корнев. — Поэтому скажу тебе то, чего не говорил бы, если бы рассчитывал на твоё согласие: каратели будут с тяжёлым оружием. Автономный дрон-разведчик. Сорок человек, обученных для работы с «объектами». Они не будут вести переговоры. Не будут задерживать. Они будут брать. Жёстко. Быстро. Без свидетелей.
— А ты?
— А я — куратор. Моя задача — подготовить объекты к транспортировке. Когда каратели прибудут, я передам сестёр и уйду. Ты можешь не верить, но я не жесток. Я — функция. Программа — не моя, я не придумывал эксперименты, не решал, кого стереть, кого взять. Я обеспечиваю выполнение. Как и вы все.
— Как и Громов с капканом.
— Да. Как и Громов. Как и ты, когда вёл дела, которые тебе не нравились. Разница — ты решил, что с тебя хватит. Громов ещё нет.
Симон подошёл к двери. Остановился.
— Семьдесят два часа, — сказал он.
— Меньше.
— Достаточно.
Он вышел. В коридоре было пусто, прохладно, пахло ржавчиной и тем — чужим, химическим, лесным. Симон стоял и думал не о Карневе, не о карателях, не о дроне. Он думал о том, что Люда была права: Рита не крот. И Потапов не крот. Крота не было. Был командир. И это меняло всё, потому что командира нельзя было разоблачить — его можно было только остановить.
Семьдесят два часа. Меньше. Достаточно.
Симон пошёл искать Люду.