Часть 39.

После той ночи в ангаре что-то сломалось в Кайне.

Не в плохом смысле — он не стал злее. Он стал тише. Иден замечала это по мелочам: как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Как задерживался в дверях её комнаты, прежде чем уйти. Как иногда, посреди грубого секса, вдруг останавливался и просто сжимал её в объятиях — так сильно, что трещали рёбра, но в этом сжатии не было боли. Было отчаяние.

— Ты странный последнее время, — сказала она однажды, лёжа на его плече.

— Я всегда странный, — ответил он.

— Нет. Раньше ты был злым. А теперь ты... я не знаю, стал задумчивым.

Он промолчал. Провёл пальцами по её спине — не грубо, почти нежно. От шеи до поясницы, медленно, как будто запоминая каждый позвонок.

— Я думаю о будущем, — сказал он наконец.

Иден подняла голову.

— О каком будущем?

— О нашем, — он посмотрел на неё. В его светлых глазах не было пустоты. Было что-то тёплое, хрупкое, что он никому не показывал. — Я не умею планировать. Не умею обещать. Но я не хочу, чтобы это кончалось.

— А почему должно кончиться?

Он усмехнулся — горько, без радости, но в этой горечи не было привычной злости. Только усталость.

— Потому что всё хорошее кончается. А я — не хороший.

Иден села. Посмотрела ему в глаза.

— Ты для меня — хороший, — сказала она. — Даже когда душишь. Даже когда бьёшь. Я выбрала тебя. Не идеального. Не правильного. Тебя.

Он притянул её к себе, поцеловал в макушку и задержал губы на её волосах. Просто дышал.

— Дура, — сказал он тихо. — Самая большая дура. Но моя.

---

В субботу утром он разбудил её поцелуем.

Не грубым — мягким, почти невесомым, в уголок губ.

— Вставай, — сказал он. — Поедем.

— Куда? — спросила она сонно.

— Увидишь.

Он надел на неё свою толстовку — серую, мягкую, пахнущую им. Слишком большую, рукава закрывали пальцы. Иден утонула в ней и чувствовала себя маленькой. И защищённой.

Они ехали на мотоцикле долго. Город остался позади, потом трасса, потом лес. Кайн вёл медленнее, чем обычно — не гнал, не рисковал. Иден прижималась щекой к его спине, чувствуя, как бьётся его сердце.

Он остановился у озера.

Вода была тёмной, почти чёрной, в ней отражалось серое небо. Берёзы стояли по берегам, сбросив половину листьев. Тишина — такая густая, что звенело в ушах.

— Зачем мы здесь? — спросила Иден, когда он помог ей снять шлем.

— Хотел показать тебе это место, — ответил Кайн. — Я приезжаю сюда, когда хочу побыть один. Никто не знает. Кроме тебя.

Он расстелил плед на траве. Достал из рюкзака термос с кофе, бутерброды, яблоки. Иден смотрела на это и не верила своим глазам.

— Ты приготовил это сам?

— Не улыбайся, — буркнул он, но уголок его губ дёрнулся вверх. — Сейди помогла.

Иден улыбнулась — впервые за долгое время. Не сдержанно, не через силу. Настоящей, тёплой улыбкой.

Они сидели на пледе, пили кофе, смотрели на воду. Кайн курил — но отошёл в сторону, чтобы дым не летел на неё.

— Ты меняешься, — сказала Иден.

— Не нравится?

— Нравится, — она взяла его за руку. — Но я люблю тебя любым. Даже злым.

Он замер. Посмотрел на неё.

— Ты впервые сказала это вслух, — сказал он.

Иден покраснела. Она не заметила — слова вырвались сами.

— Я...

— Не забирай назад, — он прижал её к себе. — Пожалуйста.

Она обняла его. Уткнулась носом в шею. Пахло табаком, кожей и озером.

— Я люблю тебя, — повторила она. Твёрже.

Он молчал долго. Потом сказал — глухо, в её волосы:

— Я тебя тоже. И ненавижу это. Потому что теперь у меня есть что терять.