Часть 32

Кайн ушёл от неё под утро.

Иден не спала — лежала с открытыми глазами, слушая, как он одевается в темноте. Он не включал свет. Не говорил ни слова. Только тень двигалась по стене — широкие плечи, напряжённая спина.

Она хотела спросить: «Ты вернёшься?»

Не спросила.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре стихли. Потом — рёв мотоцикла за окном.

Иден осталась одна. В университет она не поехала.

Не потому, что боялась — потому что знала: сегодня что-то случится. Она чувствовала это кожей. Тишина в доме была слишком плотной. Воздух — слишком тяжёлым.

Кайн уехал рано. Иден видела в окно, как он выезжал за ворота — без шлема, ветер трепал волосы, лицо было каменным.

Она сидела на подоконнике, обхватив колени, и ждала.

Не зная чего.

Он вернулся через три часа.

Иден услышала его шаги на лестнице — быстрые, тяжёлые. Не такие, как обычно. В них была решимость, от которой у неё похолодело внутри.

Он не зашёл к ней. Прошёл в свою комнату. Хлопнул дверью.

Иден ждала.

Через час она осмелилась выйти. Подошла к его двери. Приложила ладонь к дереву — и почувствовала, как оно вибрирует от музыки. Громкой. Агрессивной. Не той, под которую он тренировался.

Той, под которую он бил.

Иден постучала.

— Войди, — коротко бросил он.

Она вошла.

Кайн сидел на кровати, сжимая в руках бинты. Костяшки его пальцев были разбиты — свежая кровь, ссадины, кожа содрана до мяса. Футболка в пятнах — бурых, уже подсыхающих. Не его кровь.

— Что ты сделал? — спросила Иден тихо.

— То, что должен был сделать давно, — ответил он, не глядя на неё. — Кира уезжает. Сегодня. Отец уже отправил её в другую школу. Лена переведена на заочное. Парней я вышвырнул сам.

Иден смотрела на его руки. На содранные костяшки. На кровь, которая капала на простыню.

— Ты их избил, — сказала она. Не вопрос.

— Я их наказал, — он поднял на неё глаза. — Кира больше не прикоснётся к тебе. Никто не прикоснётся.

Она подошла ближе. Села рядом. Взяла бинты из его рук.

— Дай руки, — сказала.

Он протянул. Она начала перевязывать — аккуратно, молча. Как тогда, в первую ночь после гонки. Только сейчас его пальцы не дрожали от ярости. Они были холодными. Почти мертвыми.

— Кайн, — сказала она, закрепляя бинт.

— Что?

— Ты убил бы их?

Он помолчал. Потом сказал:

— Киру — нет. Остальных — да.

Она закончила перевязывать вторую руку. Не отпустила — просто держала его ладони в своих.

— Я не просила тебя об этом, — тихо сказала она.

— Я знаю, — он сжал её пальцы. — Поэтому я и сделал.

Он переплёл свои разбитые пальцы с её тонкими, перевязанными бинтами и нежными, и просто сидел, глядя на их сплетённые руки.

— Ты не игрушка, — повторил он. — Ты никогда не была игрушкой. Я просто не знал, как тебя назвать.

— А теперь знаешь? — спросила Иден.

Он поднял на неё глаза. Светлые. Уставшие. Но не пустые.

— Теперь знаю, — сказал он. — Но не скажу. Боишься, что сглажу.

Иден почти улыбнулась. Почти.