Глава 14

Массимо Гарсиа
Испания, Валенсия

Я вёл машину ровно, будто ничего не происходило, - а внутри всё рвалось на куски. Коротко бросил взгляд на Софию: она сидела, отвернувшись к окну, неподвижная, тихая. Слишком тихая. Снова уставился на дорогу и так сжал руль, что костяшки побелели.

Пятнадцать минут тягучей тишины. Наконец, мы остановились у обочины - отсюда начинался подъём на гору. Я покосился на неё: София чуть нахмурилась и посмотрела на меня - в её взгляде мелькнуло что-то вроде тревоги. Не дожидаясь ни слова, я снова тронулся, вгрызаясь колёсами в крутой склон.

Когда добрались до вершины, я резко распахнул дверь и хлопнул ею так, что звук ударил по нервам. Обошёл машину, рывком распахнул пассажирскую дверь - и, не давая ей времени опомниться, схватил за руку. Она спотыкалась, едва успевая за моими широкими шагами, и кричала:

- Гарсиа, что ты делаешь?! Ты что, больной?!

Я не слушал. Тянул её вперёд, будто сам не знал, чего хочу - только чувствовал, как внутри кипит ярость, смешанная с отчаянием.

Мы замерли на краю площадки. София вдруг застыла, словно её пригвоздило к земле. Я перевёл на неё взгляд и криво ухмыльнулся - в этой усмешке не было ни тепла, ни шутки, только горькая, острая правда.

Сначала в её глазах был чистый шок, потом - недоумение, а следом пришло осознание. Всё вернулось: воспоминания нахлынули лавиной, смывая остатки притворного спокойствия. Она медленно повернулась ко мне, её голос дрожал конда она сказала:

- Это...
- Наше место - закончил я за нее

Я закрыл глаза, погружаясь в омуты воспоминаний - и будто снова оказался там, в той самой минуте, где всё ещё было возможно. Сердце сжалось, будто чья‑то рука стиснула его в кулаке, и в груди стало тесно от тяжести невысказанных слов.

Четыре года назад
Я шёл по крутому спуску, а потом начал подниматься вверх по горе - каждый шаг давался тяжело, будто земля сама отталкивала меня. Щека горела - сегодня отец опять избил маму. Я пытался её защитить и в итоге сам принял удар, но ни о чём не жалею. Как я мог просто стоять и смотреть? Я должен был встать между ними - я же её сын.

Тяжело вздохнув, я потёр саднящую щёку и побрёл дальше, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессильной ярости и боли. Когда добрался до вершины, на секунду замер, прямо на краю, будто бросая вызов пустоте под ногами, сидела девушка.

У неё были чёрные волосы, тёмные, как ночь без звёзд, а на плечах - зелёный кардиган, который странно мягко контрастировал с суровой серостью скал. Тёмно‑синие джинсы, поза - она сидела, запрокинув голову, и ветер играл её волосами, развевая их, словно тёмные ленты.

Я невольно сделал шаг назад - в груди что‑то ёкнуло, захотелось просто уйти, раствориться в тени, не тревожить этот хрупкий момент. Но потом я передумал. Ноги сами понесли меня вперёд, тихо, бесшумно - нас с детства учили подкрадываться без единого звука. Ведь я будущий капо, и это не просто навык, это часть меня.

Когда я сел рядом, она вздрогнула и резко повернулась ко мне. Её глаза встретились с моими - и я снова замер, будто время на секунду остановилось. Она была не просто красивой - она была какой‑то ослепительной, словно из другого мира, где не бывает разбитых лиц и криков за закрытыми дверями. Я не мог вспомнить, видел ли когда‑нибудь девушку, от взгляда на которую перехватывало дыхание так, что забываешь, как дышать. В эту секунду вся моя боль, вся тяжесть дня будто отступила, уступив место чему‑то новому - странному, пугающему и одновременно манящему.

У неё были зелёные глаза - они так пронзительно контрастировали с чёрными, как смоль, волосами. Полные губы, маленький носик с лёгкой горбинкой... Я смотрел на неё с восхищением, будто впервые в жизни увидел что‑то по-настоящему прекрасное.

- Кто ты? - спросила она, хмуро ткнув пальцем в мою сторону.

Я перевёл взгляд на её палец и вдруг осознал: все эти минуты я просто застыл, пожирая её глазами. Щёки обожгло стыдом. Я торопливо прочистил горло, стараясь вернуть себе хоть каплю достоинства.

- Массимо, - произнёс я и протянул руку.

Она нахмурилась ещё сильнее, будто моё имя ей чем‑то не понравилось, но всё же пожала ладонь.

- София, - тихо ответила она, и я будто впервые услышал это имя - оно легло на слух, как что‑то родное, правильное. «Чёрт, как же оно ей подходит», - мелькнуло в голове.

- Что ты тут делаешь? - спросил я.

Она повернулась, взгляд скользнул по окрестностям, будто она искала в них опору.

- Просто сижу. Мне нравится это место. Это моё любимое место, я сюда всегда хожу.

- Я тоже всегда сюда хожу, - ухмыльнулся я, пытаясь скрыть неловкость. - Какое совпадение.

Но она лишь снова посмотрела на меня с этой своей хмурой недоверчивостью. «Почему она всё время хмурится? Будто мир ей чем‑то насолил...» - пронеслось у меня в голове.

- А ты что тут делаешь? - бросила она, чуть приподняв бровь.

Я опустил глаза, перебирая в голове слова - что ей сказать, как не выдать всю эту горечь, не обрушить на неё свой кошмар. А потом вдруг выдохнул, чувствуя странную, почти отчаянную лёгкость: она ведь меня не знает. Не в курсе, чей я сын, не видит в этом титула, власти или проклятия. Для неё я просто парень с разбитой щекой. И от этой мысли внутри что-то чуть-чуть расслабилось.

- Я ушёл из своего сумасшедшего дома, - тихо начал я, голос прозвучал непривычно ровно, будто я сам боялся спугнуть эту хрупкую возможность быть просто собой. - Отец, как обычно, избил мать. Я пытался её защитить... и получил сам. - Я коснулся щеки, где кожа всё ещё ныла, и посмотрел на неё - не с вызовом, а почти с надеждой, что она поймёт.

Она вдруг подняла руку - я на миг замер, ожидая чего угодно: упрёка, брезгливости, холодного отстранения. Но её пальцы легли на мою щёку, мягко, бережно, и боль, которая до этого пульсировала где-то под кожей, вдруг стала таять, растворяться, будто её вытягивали из меня капля за каплей. Я зажмурился на секунду, ловя это странное чувство - будто вместе с болью уходило и напряжение, сковывавшее грудь.

Когда я снова открыл глаза, она чуть нахмурилась, изучая мой ушиб, и спокойно произнесла:

- Ушиб несерьёзный. Но все равно лучше обработать.

Я онемел от её ответа - будто слова застряли где‑то в горле, а в груди всё вдруг сжалось.

- Ты врач, что ли? - спросил я, чуть хмурясь, и сам не заметил, как голос прозвучал резче, чем хотелось. Внутри всё ещё гудело от неожиданности, а взгляд цеплялся за её лицо - пытался прочесть, не шутит ли она.

- Я учусь на врача, - ответила она и отвернулась, будто хотела спрятать что‑то, что мелькнуло в глазах.

Я на секунду замер, переваривая это: в её голосе не было бравады, только спокойная уверенность, от которой становилось не по себе.

- А сколько тебе лет? - спросил я, наклонив голову, сам не понимая, зачем тянусь к этим деталям, будто они могли собрать её образ в цельную картину.

- Семнадцать, а тебе? - сказала она, повторив мою позу, и от этого наши лица оказались близко друг к другу - так близко, что я почувствовал лёгкое тепло её дыхания и на мгновение забыл, как надо дышать самому.

- Восемнадцать, - выдохнул я.

Я нехотя опустил глаза к её ключицам - и будто сам себя предал этим движением. Внутри всё сжалось: хотелось одновременно и смотреть, и зажмуриться, чтобы стереть эту картину. И как я понял... под зелёным кардиганом не было футболки. Я отчётливо видел белый бюстгальтер, из которого виднелись её груди - и мир будто на секунду замер, а потом рухнул вниз, разгоняя кровь по венам.

Я почувствовал тяжесть в штанах - и от этого стало ещё хуже, будто я превратился в кого-то чужого, неуправляемого. Прочистил горло, но звук вышел хриплым, неловким, будто я оправдывался перед самим собой. Быстро отвернулся, отвёл глаза - не чтобы не смущать её, а чтобы спрятаться от собственной слабости.

Она тоже отвернулась, и я на миг замер, чувствуя, как горит лицо. Пока она не смотрит, я быстро поправил член в штанах, но это не помогло унять дрожь внутри. «Что с тобой, Массимо?» - прошептал я про себя, стискивая зубы. Хотелось выругаться, рассмеяться, закричать - хоть как-то сбросить это напряжение. Но вместо этого я просто стоял, сжимая кулаки, и боялся снова поднять на неё глаза, потому что знал: одного взгляда будет достаточно, чтобы всё вышло из-под контроля.

Мы сидели ещё несколько минут в напряжённой тишине - она казалась мне одновременно мучительной и драгоценной, будто каждое мгновение растягивалось в вечность. Потом она встала.

- Мне уже пора. Пока, Масси, - сказала она и уже хотела было развернуться, чтобы уйти, но я схватил её за запястье, сам не понимая, что делаю, лишь чувствуя, как внутри всё сжалось от страха, что она просто исчезнет, растворится в этом ветре, и я снова останусь один.

- Масси? - спросил я, чуть улыбнувшись, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

- Ну да, - ответила она, тоже улыбаясь, и в этой улыбке было столько тепла, что мне вдруг стало легче дышать. - Это же твоё имя, неужели забыл?

Я рассмеялся - искренне, до слёз, будто этот смех смывал с меня всю тяжесть последних дней. И тоже поднялся, всё ещё держа её за запястье, не решаясь отпустить, словно её рука была якорем, который не давал мне улететь вслед за этим бешеным ветром.

- Пусть будет Масси, - сказал я и, опустив голову, поцеловал её в щёку. Я сам не понял, зачем я это сделал - это был порыв, слепой, неуправляемый, как шторм. Но её реакция была просто прекрасной: щёки вспыхнули алым, глаза расширились, в них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё - может, радостью, может, испугом. Она прочистила горло, будто пыталась вернуть себе голос, и на секунду замерла, словно мир вокруг нас перестал существовать.

- Знаешь, есть один сериал, - начала она, глядя вдаль, и в её голосе вдруг появилась мечтательная мягкость, какая бывает, когда говоришь о чём-то по-настоящему дорогом. - Это мой любимый сериал, - сказала она и снова посмотрела на меня, и в этом взгляде было приглашение - поделиться чем-то сокровенным.

- Что за сериал? - спросил я с любопытством, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

- «Ветреный», - сказала она. - Там мужчина для своей любимой построил качели на самом краю обрыва... - Ветер играл с её волосами, развевал их то в одну сторону, то в другую, и она казалась мне в этот момент какой-то неземной, почти призрачной.

- Это моя мечта - иметь такие же качели на самом краю, - сказала она и посмотрела вниз, на обрыв, и в её глазах я увидел не страх, а чистое, отчаянное желание быть свободной, летать, не оглядываясь.

Я стоял и смотрел на неё, и внутри меня что-то переворачивалось. Её мечта была такой простой и такой огромной одновременно. И в ту секунду я вдруг захотел сделать невозможное - построить эти качели, чтобы она могла сидеть там, пока ветер треплет её волосы, и смеяться, и не знать ни страха, ни боли. Я хотел стать тем, кто исполнит её мечту, даже если для этого придётся сдвинуть горы.

Мне уже правда пора, - сказала она.

Я перевёл взгляд на свою руку, всё ещё сжимавшую её запястье, и нахмурился - сам не понимал, почему не могу просто отпустить. Будто если разожму пальцы, весь этот хрупкий миг рассыплётся, как сухой песок между ними.

- Пока, - пробормотал я и, словно мальчишка, неловко помахал ей рукой, пытаясь выдавить улыбку. Она улыбнулась в ответ - лёгкой, чуть застенчивой улыбкой, будто сама не верила, что мы только что сидели рядом, делились чем-то настоящим, пусть и совсем немного.

Она попятилась назад, то и дело оглядываясь на меня, будто проверяла: я всё ещё тут, не исчез, не растворился в этом вечернем воздухе. А потом развернулась и пошла прочь, её силуэт постепенно сливался с сумерками.

Я засунул руки глубоко в карманы джинсов, чтобы унять эту странную дрожь, и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Ветер трепал волосы, холодный и равнодушный, а внутри всё сжималось от какой-то острой, почти невыносимой пустоты.

Потом я посмотрел вдаль, будто там, за горизонтом, прятался ответ, который мне так нужен. И вдруг понял: я не хочу, чтобы она уходила. Не хочу, чтобы этот вечер просто растворился, как дым. Хочу, чтобы она осталась здесь, со мной, на нашем месте - пусть даже мы толком и не успели ничего друг другу рассказать.

Я закрыл глаза и запрокинул голову, вдыхая прохладу, пытаясь удержать в себе её запах, её голос, её зелёные глаза, которые смотрели на меня без осуждения. В груди теснилось что-то горячее и горькое - будто я только сейчас осознал, как сильно мне не хватало просто быть рядом с кем-то, кто не ждёт от меня силы, не требует быть тем, кем меня хотят видеть.

«Не уходи», - хотелось крикнуть, но слова застряли где-то в горле, тяжёлые и бесполезные. Вместо этого я просто стоял, сжав кулаки в карманах, и слушал, как затихает её шаг, растворяясь в шуме ветра и далёких голосов города.

Наше время

Я открыла глаза и посмотрела на неё. Потом мы одновременно повернули головы и уставились на качели - они стояли на самом краю обрыва, большие, тяжёлые, будто застывшие в ожидании чего-то важного. Словно ждали своего часа, чтобы наконец ожить.

Она снова перевела на меня взгляд, и я заметил слёзы, дрожащие в её глазах.

- Масси...- тихо прошептала она, и от этого шёпота у меня внутри всё оборвалось.

«Масси» промелькнуло в голове, как удар по самому сердцу. Как давно я не слышал этого слова из её любимых уст... В груди всё сжалось, стало тяжело дышать - я просто не мог вынести этой боли, этого чувства, что время утекло сквозь пальцы, а я ничего не успел исправить.

Не в силах больше смотреть на её слёзы, я резко развернулся и шагнул к качелям. Их высота доходила мне до колен, а ей - как минимум до середины живота. Я чувствовал, как внутри всё дрожит, будто каждое движение даётся с усилием.

Она подошла следом, тихо, почти неслышно, и этот её шаг отозвался во мне острой виной и нежностью одновременно. Я перевёл на неё взгляд, и слова сами сорвались с губ, хриплые, тяжёлые:

- Это же была твоя мечта, не так ли? - пробормотал я, голос чуть дрогнул.

Она кивнула, и по щеке скатилась слеза, а потом она всхлипнула - так тихо, что, кажется, только ветер мог это услышать.

- Я её исполнил... просто не успел тебе её показать, - выдохнул я, чувствуя, как горло сжимается от горечи.

И прежде чем она успела что-то сказать, я шагнул ближе, обхватил её под подмышки и, приподняв, аккуратно посадил на качели. Она чуть вскрикнула от неожиданности и вцепилась в мои плечи, будто боялась упасть - а я в этот момент боялся только одного: что если отпущу, она исчезнет, растворится, как утренний туман.

Её пальцы крепко сжимали мою ткань, и в этом хвате было столько доверия, столько уязвимости, что у меня перехватило дыхание. Я замер на секунду, глядя на неё, сидящую на этих качелях, на краю обрыва, с мокрыми от слёз ресницами, и вдруг понял: пусть хоть сейчас, пусть хоть на мгновение, но я сделаю так, чтобы её мечта стала настоящей.

Качели были сделаны из тёмно‑коричневого дерева - грубого, чуть шершавого на вид, будто помнившего сотни вечеров и ветров. Сиденье без спинки казалось простым, почти аскетичным, но в этой простоте чувствовалась какая‑то надёжность, будто оно видело столько историй, что теперь само могло их рассказывать. Прутья, державшие сиденье, были обмотаны красными искусственными цветами - яркими, чуть нарочитыми, словно отчаянная попытка добавить красок в этот немного суровый пейзаж. А по бокам свисали большие сине‑белые верёвки - они слегка покачивались от ветра, будто сами звали сесть и унестись куда‑то прочь от всех тревог.

Я стоял и смотрел на Софию, сидящую на этих качелях, и сердце будто сжималось и тут же рвалось наружу. Она выглядела просто прекрасно - в этом свете, среди этих грубых досок и ярких цветов, она казалась чем‑то хрупким и одновременно невероятно сильным, как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. В груди всё замирало, а потом билось так громко, что, казалось, она могла услышать.

«Как она вообще может быть такой... настоящей среди всей этой искусственности?» - пронеслось у меня в голове. Красные цветы выглядели дешёвыми, ненастоящими, а она - живой, настоящей до последней реснички. Я невольно шагнул ближе, будто боялся, что если не подойду сейчас, то этот момент рассыплется, как сухие лепестки на ветру. Хотелось протянуть руку, коснуться её плеча, просто чтобы убедиться, что она здесь, рядом, не сон и не выдумка. Но я замер, сжимая кулаки в карманах, и просто продолжал смотреть, впитывая каждую чёрточку, каждый лёгкий взмах её волос, каждый тихий выдох.

В тот миг мне казалось, что эти качели - не просто кусок дерева и верёвок, а какое‑то особое место, где время течёт иначе. И если София останется здесь хоть ещё на минуту, может, и весь мир станет чуть менее жестоким.

Я взял края качелей по обе стороны и начал раскачивать. Ветер тут же подхватил её волосы, развевая их, будто тонкие шёлковые нити, и у меня внутри что-то дрогнуло - так она была красива в этот миг, живая, настоящая. Я сам не заметил, как стал качать сильнее, быстрее, будто хотел сорвать её с земли и унести прочь от всех тревог.

Качели летели к краю обрыва, взмывали чуть ли не выше, чем казалось возможным, и в какой-то момент она чуть вскрикнула. Этот короткий, испуганный звук резанул меня, я нахмурился, сердце ударилось о рёбра: «Зачем я так? Я напугал её». Но не успел я затормозить, как она запрокинула голову и вдруг громко рассмеялась - искренне, свободно, будто сама бросила вызов высоте и ветру.

И это странное чувство внутри меня перевернулось. Не тревога, не вина - а что-то горячее, острое, почти пьянящее. Я смотрел, как она смеётся, как глаза её блестят, и понимал: ради этого звука я готов раскачивать её хоть до самого неба. Десять минут пролетели как мгновение, растворились в её смехе и шуме ветра.

- Массимо! Остановись! - крикнула она наконец, и я будто очнулся. Резко дёрнул качели на себя, остановил. Она чуть качнулась вперёд, и время на секунду замерло. Но я уже держал её - крепко, уверенно, схватив за талию, не давая упасть.

Она повернула голову, и наши губы оказались в сантиметре друг от друга. Воздух между нами стал густым, тяжёлым, будто его можно было потрогать. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове не осталось ни одной мысли - только она, её дыхание, её глаза, в которых всё ещё плясали отголоски смеха. И в этот миг мне казалось, что если я сейчас не скажу что-то важное, то потеряю этот момент навсегда.

Я не ждал ни секунды, да, возможно, я не имел права на это. Но мне было плевать - вся эта надуманная осторожность вдруг стала такой бессмысленной, такой чужой. Я прижался своими губами к её губам, и мир будто схлопнулся до этого единственного мгновения.

Она на секунду замерла, и в эту долю секунды во мне всё сжалось от страха: сейчас она меня оттолкнёт, даст пощёчину, посмотрит с презрением - и я сам себя возненавижу за эту дерзость. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдавался в висках, и время будто растянулось, стало тягучим, невыносимым.

Но нет... она не оттолкнула. Наоборот - ответила с той же страстью, и это было как глоток воздуха после долгого погружения под воду. Всё внутри вспыхнуло, загорелось, и я вдруг почувствовал себя живым, по-настоящему живым, впервые за долгое время.

Правой рукой она коснулась моей щеки, пальцы были тёплыми, чуть дрожащими, и от этого лёгкого прикосновения по коже пробежал электрический разряд. Она чуть развернула мою голову к себе, будто хотела забрать этот поцелуй целиком, не оставить ни капли, и я подчинился, растворяясь в этом движении.

Наклонив голову набок, я углубил поцелуй, теряя остатки контроля. Всё, что раньше казалось важным - сомнения, страхи, правила, - рассыпалось в пыль. Осталась только она, её дыхание, её тепло, её вкус.

А потом она укусила мою нижнюю губу - лёгко, но достаточно, чтобы я на мгновение замер, а потом волна возбуждения прокатилась по всему телу, обжигая изнутри. В груди всё сжалось и тут же распахнулось, и я понял: я больше не смогу остановиться. Не хочу. Ни за что.