Глава 9

Массимо Гарсиа
Испания, Валенсия

Я стоял словно статуя - не знал, что делать и сказать. Внутри всё сжалось, будто кто-то стиснул грудь железной рукой. Я ведь знал, что она здесь, - Матео предупредил. Но когда я её увидел, реальность будто треснула по швам, и из этой трещины хлынул холод, сковывающий до самых костей.

Её взгляд на секунду встретился с моим - и в нём было столько всего, что я не смог разобрать: боль, упрёк, может, даже тень прежней нежности, которую я сам же и растоптал. От этого стало только хуже. Хотелось шагнуть вперёд, выкрикнуть хоть что-то, чтобы разорвать эту тишину, но язык будто прилип к нёбу, а ноги приросли к полу.

Вдруг раздался голос Матео:

- Пойдём, Массимо. Оставим девочек на пару минут и сходим в кабинет, - и он хлопнул меня по плечу.

Я посмотрел на него и кивнул, не в силах выдавить ни слова. В его глазах читалось нетерпение, смешанное с тревогой - он понимал, что я сейчас едва держусь.

Матео чуть напряг руку, будто пытаясь встряхнуть меня, вернуть к жизни:

- Очнись, Массимо, блять!

Его грубый окрик пробил туман в голове, и я, всё ещё не отрывая взгляда от неё, побрёл наверх. Ступени расплывались перед глазами, мысли путались, и в какой-то момент я споткнулся, едва не полетел лицом вниз. Секунду я висел в этом унизительном, беспомощном падении, и казалось, что хуже уже быть не может.

Но тут крепкая рука схватила меня за локоть - Мануэль. Он удержал, не дал позорно рухнуть, и на миг в груди шевельнулось что-то похожее на стыд. Я дёрнул плечом, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, и прохрипел:

- Спасибо.

Мануэль только коротко кивнул, будто всё понял без слов, и от этого стало ещё тяжелее. Я шёл вверх, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках, а внутри всё кипит: злость на себя, страх перед тем, что сейчас придётся сказать, и эта невыносимая, давящая боль от того, что она стоит там, внизу, и смотрит... и я не знаю, что теперь делать.

Мы зашли в кабинет Дияго - в воздухе витал терпкий запах дерева и виски, свет приглушённый, будто специально созданный для тяжёлых разговоров. Маттео уже вовсю разливал напиток по бокалам; движения его были резкими, но привычными, словно он делал это тысячу раз. Мануэль и я уселись на диван, взяли по бокалу - стекло приятно холодило пальцы, но тепла не дарило.

Внутри меня всё сжималось в тугой узел. Я пытался держаться прямо, казаться спокойным, но каждый взгляд Маттео будто прожигал насквозь. В его глазах читалось беспокойство, и от этого становилось только хуже - хотелось сорваться, оттолкнуть эту заботу, спрятать свою слабость за грубостью.

Смотря на меня Матео спросил:

- Как ты, Массимо?

Я раздражённо бросил, сам не понимая, откуда берётся эта злость:

- Со мной всё хорошо. Не надо придумывать что-то, когда ничего толком не знаешь.

В ту же секунду, как слова сорвались с языка, я понял, что перегнул. На секунду прикрыл глаза, стыдясь самого себя, своей нелепой вспышки, своей неспособности просто принять чужую заботу.

Маттео резко ставит стакан на стол, голос звучит почти с отвращением:

- Серьёзно, Массимо? Ничего не знаю? Ты сейчас серьёзно? Я знаю всё, брат. А знаешь, откуда я всё знаю? Я тебе скажу: я всё знаю от тебя. Потому что, пока я был во Франции на учёбе, ты каждый день звонил и рассказывал мне всё. А сейчас ты мне говоришь такое...

Он встал с дивана, подошёл к окну, будто ему нужно было хоть на миг отвернуться, чтобы не сорваться. Рядом тяжело вздохнул Мануэль и сделал глоток виски - этот тихий звук только подчёркивал звенящую тишину между мной и Маттео.

Я сидел, не зная, куда деть руки, куда спрятать глаза. В груди комом стояло чувство вины, смешанное с бессильной злостью - не на него, а на себя, на эту чёртову беспомощность, которая заставляла меня отталкивать единственного человека, кто всё это время был рядом.

Я сидел, будто прикованный к месту, и эта тишина давила на виски - каждая секунда растягивалась в вечность. И вдруг - громкий хлопок в ладоши. Резкий, почти дерзкий. Я вздрогнул, будто меня выдернули из тяжёлых мыслей.

Это был Мануэль. Он обвёл взглядом сначала Маттео, потом меня - и в его глазах мелькнуло что-то вроде упрямого веселья, будто он решил силой разогнать эту гнетущую атмосферу.

- Да ладно вам, что это вы... Идёмте, спустимся вниз, - бросил он с усмешкой, но я заметил, как эта усмешка чуть дрогнула - он тоже чувствовал, насколько всё натянуто.

Я сглотнул, пытаясь собрать себя по кусочкам. Напряжение стягивало грудь, и я сам не понял, как встал с дивана, и сделал шаг вперёд. Подойдя к Маттео, я положил руку ему на плечо - жест, который должен был означать «я здесь», но на деле в нём пряталось столько неловкости, столько извинений, что пальцы чуть подрагивали.

- Прости меня, брат... Я не хотел, - слова прозвучали глухо, будто пробивались сквозь толщу воды.

Маттео медленно повернулся ко мне. В его взгляде не было злости - скорее усталость и какая-то горькая снисходительность. Он чуть наклонил голову, будто взвешивая каждое слово, и наконец коротко бросил:

- Ладно. Идёмте вниз.

Его голос не звучал как прощение, но и не был приговором. Это было что-то среднее - терпение, которое держится на последней нитке.

Я кивнул, не доверяя себе говорить ещё что-то, и первым направился к двери. Пока мы спускались, в голове крутилась одна и та же мысль: «Сейчас. Сейчас я её увижу. И что тогда?» Сердце колотилось где-то в горле, а внутри всё сжималось в тугой узел.

Когда мы вошли в гостиную, девочки сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу, и оживлённо болтали - их смех и шёпот звучали почти как чужая, далёкая жизнь. Но стоило им заметить нас, как всё оборвалось: они резко замолчали, будто кто-то выключил звук.

София даже не посмотрела в мою сторону. Её взгляд скользнул по Мануэлю, задержался на Маттео, потом метнулся к потолку, к двери, куда угодно - только не на меня. И от этого «не на меня» внутри что-то надломилось. Боль была не острой, а тупой, тяжёлой, словно кто-то положил на грудь камень.

Маттео молча прошёл на кухню - наверное, чтобы взять стаканы, чтобы просто занять руки чем-то привычным, обыденным. А я, не зная, куда деть эту тяжесть, сел на диван рядом с Мануэлем. Ткань дивана чуть скрипнула под весом, и этот тихий звук показался мне оглушительно громким в этой новой, неловкой тишине.

Мануэль покосился на меня, но ничего не сказал. И в этом молчании было больше, чем в любых словах: он понимал, что сейчас лучше не трогать, не давить, не задавать вопросов. И я был ему за это благодарен - хотя бы за эту маленькую передышку.

Я сидел, стараясь держаться ровно, будто всё это - обычный вечер, будто внутри не ворочается тяжёлый ком. В какие‑то моменты я ловил на себе взгляды Вэл - короткие, будто она хотела что‑то сказать, но тут же отводила глаза. Я не подавал виду. Мы оба знали, какой у нас долг перед семьями, и эти взгляды только напоминали о том, что между «хочется» и «надо» пролегла пропасть.

Через пару минут вернулся Маттео - с тремя стаканами в руках. Он молча обложил их на стол и уселся рядом с нами, будто своим присутствием хотел удержать эту хрупкую видимость спокойствия. Его движение, эта привычная небрежность, на секунду зацепили меня - и я вдруг почувствовал, как хочется схватиться за эту обыденность, за этот простой жест, как за спасательный круг.

Прошло примерно полчаса, а праздник шёл своим чередом - просто прекрасно, как и положено. Девочки сидели, смеялись, что‑то горячо обсуждали, иногда толкали друг друга в плечо, а потом вдруг вскакивали и начинали копировать чьи‑то жесты, хохоча до слёз. Их лёгкость казалась чужой, почти нереальной, будто они жили в другом мире - в том, где не нужно взвешивать каждое слово и каждый взгляд.

Мы с парнями делали вид, что обсуждаем свои «мужские дела» - какие‑то пустяки, которые сейчас казались мне совершенно бессмысленными. Иногда парни бросали взгляды в сторону девушек, подглядывали, будто мальчишки, и перешёптывались, ухмыляясь. На самом деле, мне казалось, что это они подглядывают, а я... я старался не смотреть. Но не мог.

Я смотрел только на одну. На ту, которая избегает моего взгляда. На ту, которая даже не смотрит на меня, будто я прозрачный, будто меня здесь нет. На ту, для которой я - лишь пустое место. И от этого становилось горько, как от чего‑то несправедливого, но неизбежного. Каждый раз, когда она смеялась, этот смех будто царапал изнутри, и я стискивал зубы, чтобы не выдать, как сильно это задевает.

В груди всё сжималось, и я ловил себя на мысли, что хочу подойти, сказать хоть слово, заставить её посмотреть на меня хоть раз по‑настоящему. Но знал, снйчас не время и не место

Я стоял, будто время вдруг остановилось. Вэл вскочила, щёлкнула по колонке - и из динамиков полилась та самая песня. Та, что когда-то звучала в машине, когда мы ехали вдоль побережья, смеялись и думали, что весь мир у наших ног.

И в этот миг всё вокруг будто затихло. Даже смех и болтовня в комнате растворились где-то на фоне. Я замер. А вместе со мной замерла и София. Её зелёные глаза, такие яркие, что в них можно было тонуть, вдруг наполнились слезами. Она наконец-то посмотрела на меня - по-настоящему, не мельком, не отводя взгляд, будто больше не было сил прятаться.

Внутри у меня всё сжалось. Сердце билось где-то в горле, а в груди разливалась странная, горькая нежность - такая, от которой хочется одновременно обнять и отпустить. Я видел, как она помнит. Помнит всё: и те вечера, и наши ссоры, и те слова, которые нельзя забрать назад. И от этого становилось невыносимо больно и в то же время так правильно - словно эта песня вытащила наружу то, что мы оба столько дней пытались спрятать.

Я хотел шагнуть к ней, сказать хоть что-нибудь, хоть одно слово, чтобы стереть эту боль из её глаз. Но язык будто прилип к нёбу, а руки застыли вдоль тела. Боялся, что одно неверное движение разрушит этот хрупкий момент, когда между нами снова проскочила искра - не яркая, не ослепляющая, а тихая, дрожащая, как огонёк на ветру.

И пока мелодия лилась, я просто смотрел на неё и шептал про себя: «Прости. Прости за всё». Даже если она никогда не услышит этих слов.

Мы смотрели друг другу в глаза, пока из колонки доносились слова песни:

I got love, I feel
I got you on my mind
I got love, my skill
My li-li-li-life
I got love, I feel
I got you on my mind
I got love, my skill
My li-li-li-life

Я смотрел, как София резко встала, будто сама себя подгоняла, и сердце сжалось - я знал, что она сбегает не потому, что устала. В её «мне уже пора» слышалось что-то большее, какое-то внутреннее напряжение, от которого хотелось её удержать, но я не имел на это права.

Вэл подскочила, в её голосе было столько растерянности, будто уход Софии рушил весь этот вечер, и мне стало горько от этой беспомощности. А София... она торопилась, но всё равно не смогла уйти просто так - обняла Вэл, потом, будто спохватившись, подошла к Есении, крепко её прижала к себе. В этом жесте было столько невысказанного, столько тепла, которое она будто пыталась передать наперёд, будто боялась, что завтра всё станет иначе.

И тогда я тоже не выдержал. Сделал вид, что звонит телефон, - жалкий, нелепый предлог, но другого у меня не было. Слова «мне тоже пора» прозвучали сухо, почти грубо, но внутри всё дрожало от спешки: я должен был уйти следом, не потерять её из виду, хоть просто убедиться, что она дойдёт до машины, что с ней всё будет в порядке.

Краем глаза заметил, как Маттео едва заметно покачал головой - он всё понимал, знал эту мою беспомощность, и от его молчаливого понимания становилось только тяжелее. А Мануэль ухмыльнулся, явно догадываясь, что никто мне не звонил, - в этой ухмылке не было насмешки, скорее тихое понимание мужской слабости, когда ты делаешь нелепые вещи ради кого-то.

Есения стояла чуть в стороне, смотрела на меня спокойно, будто видела всё насквозь, и когда наши взгляды встретились, она улыбнулась краешком губ - не широко, не радостно, а так, словно хотела сказать: «Я всё понимаю, иди». И в этой улыбке было столько поддержки, что на секунду стало легче.

Я бросил торопливое «с днём рождения, Вэл», почти не слыша собственных слов, и поспешил к выходу, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги и одновременно от странного, отчаянного облегчения - я не останусь здесь, я пойду за ней.