Глава 7

Массимо Гарсиа
Испания, Валенсия

Я всё ещё прижимался к маме, будто боялся, что если отпущу - всё снова рухнет. Её руки крепко держали меня, и в этом объятии было что-то спасительное, словно она своим теплом отгоняла всю ту тьму, что только что накрыла наш дом. В груди всё сжималось, а в голове без конца прокручивались картины: отец, занесённая рука, тот миг, когда он замер, увидев меня...

Есения тихо, но деловито обрабатывала мои костяшки - я почти не чувствовал боли от спирта, она тонула в том густом, тяжёлом чувстве, что сковало всё внутри. Каждый её осторожный жест будто возвращал меня в реальность, напоминал, что я здесь, живой, рядом с теми, кто мне дорог.

Мануэль сидел в кресле неподалёку, молча, неподвижно, только взгляд его метался то ко мне, то к двери, будто он каждую секунду был готов сорваться и броситься защищать нас снова. Его тишина была не пустотой - она была напряжённой, собранной, как натянутая струна, готовая лопнуть от любого нового удара судьбы.

Мы все замерли в этом тягучем ожидании. Тишина в гостиной стала почти осязаемой, густой, давящей. Каждый звук - шаги в коридоре, скрип двери где-то далеко, тиканье старых часов на стене - отдавался внутри острой, колючей тревогой. Мы ждали слов врача. Ждали, что он скажет о состоянии отца, и от этих слов зависело, какой будет наша следующая минута, наш следующий день...

Я крепче вжался в мамино плечо, стараясь унять дрожь, которая то и дело пробегала по телу. В горле стоял горький ком, а в мыслях крутилось одно и то же: «Пусть он будет жив. Пусть всё как-то устаканится». Но страх не уходил. Он прятался где-то под рёбрами, холодный и липкий, нашептывал, что ничего уже не будет как прежде.

И в этом ожидании, в этой звенящей тишине, я вдруг остро почувствовал, как хрупка наша семья. Как легко всё может рассыпаться от одного неверного шага, от одного слова, от одного решения. И сейчас, в эти минуты, мне хотелось только одного - чтобы мама не отпускала меня. Чтобы эта секунда длилась вечно, пока мир снаружи не перестанет быть таким опасным.

Наконец по лестнице послышались тяжёлые шаги - и через минуту в дверях появился Ризван, наш лечащий врач. Он тихо подошёл, привычно сдержанный, деловитый, будто и не было этих бесконечных часов, когда мы все сидели, вцепившись в каждую секунду тишины, и ждали хоть какой‑то весточки.

- Состояние капо не такое тяжёлое, - произнёс Ризван ровным, уверенным тоном, будто этими словами мог разом снять с нас весь груз тревоги. - Просто нужно пару дней побыть в постели, и он окончательно восстановится. А ещё у него сломан нос.

Слова прозвучали почти как благословение. Внутри меня что‑то дрогнуло - сначала будто ледяной ком начал таять, а потом по венам разлилось тепло, смешанное с облегчением, таким сильным, что даже дышать стало легче. Я не сразу понял, что всё это время почти не дышал.

Мама тут же высвободилась из моих медвежьих объятий - я и не заметил, как вцепился в неё, будто она была единственной опорой в этом шатающемся мире. Я нехотя разжал руки, позволил ей уйти, хотя каждая клеточка во мне кричала: «Не отпускай, пусть она останется рядом». Но я видел, как в её глазах вспыхнул тот самый свет - облегчение, смешанное с благодарностью, и ради этого света я готов был отпустить хоть весь мир.

Она поспешила проводить Ризвана, её шаги были лёгкими, почти неслышными, но в них чувствовалась новая сила - будто с плеч свалилась гора. Я остался стоять, глядя ей вслед, и вдруг осознал, как сильно устал от этой бесконечной тревоги, от ожидания худшего, от того, что каждый звук казался предвестником беды.

Мануэль, сидевший в кресле, чуть наклонил голову, будто тоже пытался уложить эти слова в голове, поверить в них. Есения замерла у стены, и на её лице медленно проступила улыбка - первая за этот день.

Я глубоко втянул воздух, пытаясь унять дрожь, которая всё ещё пробегала по телу. Отец будет в порядке. Просто нужно пару дней. Это звучало почти как чудо. И впервые за долгое время я позволил себе поверить, что всё действительно будет хорошо.

Я откинулся на диван и закрыл глаза, пытаясь вытолкнуть из головы всё, что навалилось за эти дни - напряжение, злость, тяжесть отцовских решений. Но тишина внутри не держалась и секунды: перед глазами тут же всплыла наша ссора с Есенией, резкая, горькая, от которой до сих пор саднило где-то под рёбрами. Я медленно открыл глаза и посмотрел на неё.

Она сидела чуть в стороне, будто специально держала дистанцию - в том самом кресле, где всегда пряталась, когда хотела казаться независимой. На ней была простая белая футболка, немного великоватая, и тёмно‑синие спортивные штаны, закатанные до щиколоток; волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. В этой обыденной, почти домашней картине было что‑то до боли родное - и оттого ещё больнее вспоминалось, как мы кричали друг на друга.

- Есения, - позвал я тихо, но голос всё равно прозвучал твёрдо, без права на игнорирование.

Она вздрогнула, будто её выдернули из собственных мыслей, и повернулась ко мне. В её взгляде мелькнуло настороженное «что теперь?», но следом сразу проступила привычная мягкость - та самая, которая делала её моей сестрой, а не просто кем‑то из окружения, где все привыкли прятать лица за масками.

- Подойди, - сказал я, чуть приподнявшись на локте, чтобы ей было проще решиться.

Есения помедлила секунду, будто проверяя, не ловушка ли это, потом встала и подошла, села рядом на диван - не вплотную, а так, чтобы между нами оставалось место для ещё одной ссоры. Она поджала одну ногу под себя, вторую оставила на полу, обхватила колено руками, будто пыталась себя удержать, не рассыпаться.

- Что такое, братик? - спросила она, и в этом «братик» было столько надежды на то, что сейчас всё станет как раньше, что у меня внутри что‑то сжалось.

Я посмотрел на неё, стараясь не выдать, как сильно меня трясёт от одной мысли о том, что она снова может сорваться. Голос звучал жёстче, чем хотелось, но иначе нельзя было.

- Пообещай мне, что ты больше никогда не будешь принимать наркотики, - выговорил я, глядя ей прямо в глаза, чтобы не было ни шанса спрятаться за словами.

Её взгляд мгновенно изменился: из настороженного стал виноватым, тяжёлым. Она опустила глаза, уставилась на свои пальцы, теребившие край футболки, и тихо прошептала:

- Обещаю, Массимо...

Я не смог сразу кивнуть, не смог просто принять это. Слишком много раз обещания рассыпались в пыль.

- Точно? - спросил я настороженно, почти резко, и сам себя за это ненавидел, но страх был сильнее гордости.

Есения подняла на меня глаза, и в них стояла лёгкая обида, почти детская: будто я усомнился не в её слове, а в ней самой.

- Конечно, брат... Я хоть когда‑нибудь тебе врала? Больше никаких наркотиков, обещаю. Даю слово, - быстро выговорила она, будто хотела перекрыть моё сомнение скоростью своих слов.

Я выдохнул, и этот выдох был похож на то, как с плеч сваливается бетонная плита. Уголки губ дрогнули в слабом, нервном усмешке.

- Ну, если только случайно не подсунут в кофе, - пробормотал я, стараясь разрядить воздух между нами.

Она слабо улыбнулась, и эта улыбка была как глоток свежего воздуха.

Я усмехнулся уже по‑настоящему, не сдерживаясь, и, потянувшись, приобнял её, прижал к себе так крепко, как только мог, чтобы она почувствовала: я здесь, я не отпущу. Потом поцеловал её в макушку, туда, где пахло чем‑то простым, домашним, настоящим.

Мануэль наблюдал за нами с лёгкой улыбкой, сидя в кресле напротив. В его взгляде не было ни насмешки, ни осуждения - только тихое понимание, будто он знал, что такие моменты важнее любых приказов и планов.

А я просто держал сестру и думал, что, может быть, сегодня мир не рухнет. Хотя бы на эти несколько минут.

Я стоял, всё ещё будто прикованный к месту, и смотрел, как мама входит в комнату. В её взгляде что‑то неуловимо изменилось - будто ту самую тень, что висела над нами столько дней, наконец сдуло порывом ветра. Она словно начала заново расцветать, и от этого у меня внутри что‑то дрогнуло, сжалось и тут же расправилось, как будто я снова стал тем мальчишкой, который верил, что мама может прогнать любую беду одним только словом.

Когда она громко хлопнула в ладоши - так, как делала в детстве, когда хотела собрать нас всех вместе, вернуть в реальность, заставить забыть о ссорах и обидах, - я невольно вздрогнул. Этот звук был таким привычным, таким родным, что на секунду мне показалось, будто весь этот кошмар с отцом, с угрозами, с вечным напряжением просто приснился.

- Давайте вы пойдёте и приведёте себя в порядок, примите душ и спуститесь сюда. А я тем временем пойду приготовлю нам кушать и ваши любимые пирожные, - объявила она радостно, и в её голосе звенела та самая уверенность, которая всегда заставляла нас верить, что всё будет хорошо.

Мануэль тут же изменился в лице. Он будто сбросил с себя тяжесть последних часов одним резким движением: вскочил с кресла, сначала посмотрел на меня, потом на Есению, а потом громко хохотнул - так искренне, так по‑детски, что даже воздух в комнате будто стал легче.

- Я первый пойду в душ, спущусь раньше вас и съем все пирожные! - выкрикнул он и, показав нам язык, бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Есения тихо вздохнула, будто пытаясь удержать серьёзное выражение лица, но уже через секунду не выдержала - и тоже рванула вверх, на ходу показав мне средний палец. В этом жесте было столько привычного озорства, столько жизни, что я не смог сдержать короткого усмешка.

Я встал и пошёл к лестнице, но вдруг резко остановился. Что‑то внутри подсказало, что сейчас важнее не бежать за ними, не играть в эти старые игры, а сделать то, что откладывал слишком долго. Я повернулся к маме, подошёл к ней и крепко обнял, чувствуя, как под пальцами напрягаются её плечи, а потом медленно расслабляются. Поцеловал её в щёку и тихо, почти шёпотом, произнёс:

- Я очень люблю тебя, мама.

Она обняла меня что есть силы, будто боялась, что если ослабит хватку хоть на миг, я исчезну. И тихо выдохнула:

- Я тоже люблю тебя, сыночек.

А потом схватила меня за затылок и притянула к себе, чтобы поцеловать в макушку. Мама доходила мне только до плеч, и сейчас она казалась такой маленькой, такой хрупкой, что мне хотелось одновременно смеяться от нежности и плакать от того, как сильно я её люблю. В этот момент весь мир сузился до этого объятия, до её запаха, до того, как она шептала мне эти простые слова, и я понял: пока она рядом, мы справимся со всем.

Я сидел за столом, и веселье казалось теперь каким-то нелепым, будто мы притворялись, что всё нормально. Шоколадное печенье, смех, разговоры - всё рассыпалось в ту секунду, когда на лестнице послышались тяжёлые шаги. Воздух будто стал густым, тяжёлым, и мы все замерли.

Когда отец спустился, я сразу почувствовал этот холод, который всегда шёл от него. Он держался за голову, хмурился, но в этом не было ничего человеческого - только раздражение, готовое в любой момент превратиться в ярость. Он подошёл ко мне, встал рядом, и я медленно поднялся. В груди всё сжалось, но я старался не показывать страха. Я знал: если он увидит хоть каплю слабости, станет только хуже.

Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни капли тепла - только злость, которая искала повод вырваться наружу. Секунды тянулись, как вечность, и каждый вдох давался с трудом. А потом, он ударил меня кулаком, по лицу заставив пошатнуться.

Внутри всё оборвалось, но я заставил себя выпрямиться, не показывать, как сильно болит. Краем глаза я видел, как вскочила мама, но один его взгляд - и она снова села, будто её придавило этой тяжестью. Я чувствовал, как пульсирует боль в лице, как кровь медленно стекает, но не мог позволить себе даже моргнуть.

Мануэль рванулся вперёд, стул опрокинулся с грохотом, и на секунду мне показалось, что сейчас всё выйдет из-под контроля окончательно. Но Есения схватила его за руку, и в её взгляде было то самое понимание: сейчас любое движение может стоить слишком дорого.

Отец сел во главе стола, и от этого жеста всё стало ещё страшнее - он снова был главным, он снова решал, кто и как будет дышать в этом доме. Когда он ударил кулаком по столу, я вздрогнул, но постарался не выдать этого. Мама вздрогнула по-настоящему, и эта её маленькая, почти незаметная дрожь ударила сильнее любого крика.

- Принеси мне поесть- крикнул он на нее. Мама поставила перед ним тарелку, и я видел, как дрожат её руки. Он схватил её за волосы, и в этот момент время будто остановилось. Я хотел вскочить, хотел что-то сделать, но знал: это будет стоить ей ещё большей боли. В голове стучало, перед глазами плыло, но я заставлял себя стоять ровно, смотреть прямо, не опускать взгляд.

Крик Мануэля прозвучал, как раскат грома.

- Отпусти блядь ее! - Он не мог молчать, не мог просто сидеть и смотреть, как этот монстр ломает всех нас. И когда отец поманил его пальцем, я понял: сейчас случится что-то непоправимое. Мануэль шёл к нему гордо, не склонив головы, и в эту секунду я гордился им и боялся за него сильнее, чем за себя.

А потом всё снова замерло. Нож у горла брата, мамин вскрик, её протянутые руки, которые тут же опустились, потому что она знала: она ничего не может сделать. Есения сидела неподвижно, будто пыталась стать невидимой, и я ненавидел эту тишину, в которой слышался только стук наших испуганных сердец.

Отец прижал нож к шее брата и прорычал:

- Если еще раз, посмеешь повысить на меня голос, я тебя зарежу - потом резко толкнул его на пол, Мануэль рухнул на задницу, но потом быстро встал.

- Убирайтесь - крикнул он нам - Все пошли вон мать вашу - кричал он словно обезумевший.
Мы все направились на второй этаж но вдруг отец сказал:

- Останься Элла - Мама вздрогнула, но не сделала больше и шага, только смотрела на меня взглядом« Иди, я справлюсь», опустив голову я пошел в комнату.

Я стоял, вжавшись в дверной косяк, будто сам воздух превратился в свинец и пригвоздил меня к месту. Десять минут я пытался убедить себя, что смогу просто лежать и не думать, но тишина в комнате давила, грызла изнутри, и я сдался. Ноги сами понесли меня вниз, а теперь я жалел об этом - жалел каждой клеткой своего тела.

То, что я увидел, не должно было существовать. Это не могло быть правдой. Но правда была здесь, в этой кухне, в каждом глухом звуке, в каждом движении. Мама лежала на столе, уткнувшись лицом, а отец держал её за волосы - так грубо, так безжалостно, будто она была не человеком, а вещью, и вколачивался в нее сзади. На её коже расцветали новые синяки, свежие, злые, будто он специально старался оставить след. А в глазах... в её глазах не было ничего. Ни боли, ни гнева - только пустота. Та самая пустота, которая страшнее любого крика. Не осталось и следа от той мамы, что полчаса назад хлопала в ладоши, обещала испечь пирожные и хотела хоть на миг вернуть нам ощущение дома.

Внутри меня всё оборвалось. Меня будто ударили под дых, и я даже не мог вдохнуть. Хотелось закричать, броситься туда, вырвать её из его рук, ударить, сломать ему всё, что можно сломать. Но ноги не слушались. Я был прикован к месту ужасом и бессильной яростью, которая жгла изнутри, разъедая грудь.

А потом пришло другое чувство - стыд. Стыд за то, что я стою здесь, прячусь, смотрю и ничего не делаю. Как будто моё бездействие делало меня соучастником этого кошмара. В голове билась одна мысль: «Я должен что-то сделать». Но другая, холодная и безжалостная, шептала: «Ты ничего не можешь. Ты слишком слаб».

Слезы жгли глаза, но я не позволял им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Вместо этого я сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и эта боль была почти утешительной - она доказывала, что я ещё жив, что я всё ещё чувствую.

Я не знал, сколько простоял там, в темноте коридора, наблюдая за этим кошмаром. Время будто остановилось, растянулось в бесконечную секунду, которую я буду носить в себе вечно. Наконец, когда отец наконец отпустил её и отошёл, я бесшумно отступил назад, в тень, и, едва дыша, попятился вверх по лестнице.

Я проснулся, и первая мысль была одна - лишь бы не столкнуться с ним. Не тратить ни секунды на душ, не задерживаться ни на миг. Схватил чёрные брюки, накинул белую рубашку - всё на автомате, будто тело само знало, как быстрее вырваться из этого дома. Пальцы чуть дрожали, когда хватал ключи от машины: эта дрожь была не от страха, а от той самой тяжёлой злости, что комом стояла в горле.

Сел в «Гелик», и только когда захлопнул дверь, на секунду выдохнул. Салон пах кожей и привычной тишиной - здесь я мог снова стать собой, а не тем, кто просто старается не попадаться на глаза. Набрал Матео. Его хриплый голос прозвучал как якорь - знакомый, свой, без лишних драм.

- В офисе через полчаса, - сказал я, не давая себе шанса передумать.

Он хотел спросить, что случилось, но я не мог сейчас вываливать это в трубку. Слова застряли где-то внутри, слишком острые, чтобы произносить их наспех.

- Встретимся, расскажу, - коротко бросил и отключился.

Дорога до офиса тянулась и одновременно пролетела в одну секунду. Я гнал, стискивая руль, и каждый километр будто немного снимал с меня эту тяжесть. В голове крутились обрывки мыслей: о том, что нельзя позволять ему ломать меня, о том, что у меня есть своя жизнь, свои дела, своё дело.

В офисе я сразу пошёл в кабинет. Здесь всё было на своих местах: папки, мониторы, документы, выстроенные в строгом порядке. Этот порядок сейчас казался почти спасением - чётким, понятным, не зависящим от хаоса, который творился дома.

Уселся за стол, открыл файлы, начал листать документы о поставщиках, перевозках, наркотиках и оружий. Строчки сливались, и первые минуты я просто водил взглядом по бумаге, пытаясь заставить мозг переключиться. Но постепенно цифры и пункты начали обретать смысл. Я вцепился в эту рутину, как в щит: здесь всё решалось расчётом, логикой, жёсткими правилами. Здесь не было места крикам, тяжёлым взглядам и ударам исподтишка.

С каждой прочитанной страницей злость понемногу оседала, превращаясь в холодную сосредоточенность. Я делал пометки, сверял данные, выстраивал цепочки - и чувствовал, как внутри снова собирается та самая стальная уверенность, которую так старательно пытались выбить из меня дома.

«Я справлюсь, - повторял я про себя, почти не замечая, как пальцы уверенно щёлкают по клавиатуре. - Я не позволю ему разрушить то, что я строил».

Через полчаса прибыл Матео. Он зашёл без стука и сел за стол.
- Ну и что за срочное дело? - спросил он.

Я посмотрел на него, и в груди всё сжалось от тяжести того, что предстояло сказать. В глазах застыла холодная решимость, а пальцы сами собой сжались в кулаки - так крепко, что ногти впивались в ладони. Внутри кипела ярость, смешанная с отчаянием: я больше не мог выносить это бесконечное ожидание, каждый день под властью отца прожигал во мне дыру.

- Мы не можем больше ждать. Надо избавиться от него, - жёстко сказал я, и голос прозвучал резче, чем я хотел, будто каждое слово было осколком льда.

- Я был сегодня в больнице Отца, сказали, что состояние всё такое же тяжёлое. Что скажешь делать? - спокойно начал Матео. Его слова только подливали масла в огонь.

- Я не про Диего, придурок! Я про своего отца! - почти прокричал я, и эхо моего голоса ударилось о стены кабинета. В этот момент я не владел собой - только чистой, обжигающей ненавистью, которая годами копилась внутри.

- Ааа... Мы же думали убить его, когда он поедет... - начал он, но я перебил, не желая слышать ни оправданий, ни сомнений.

- Мы не можем ждать! Надо действовать здесь и сейчас! - крикнул я, и что-то в моих глазах - может, эта безумная смесь боли и решимости - заставило Матео замолчать. Он больше не задавал вопросов, не пытался меня успокоить. Просто смотрел на меня, будто впервые видел настоящего меня - того, кто готов пойти до конца.

Тишина повисла между нами, густая и тяжёлая, как перед грозой. И в этой тишине я чувствовал, как дрожат руки, но старался не показывать этого.

- Хорошо. И каков наш план? - наконец спокойно сказал он, и в его голосе не было ни осуждения, ни страха - только готовность стоять рядом.

Я сглотнул, стараясь унять бурю внутри, и заставил себя говорить чётко, без дрожи.

- Отец сегодня отправится в порт. Найди лучшего снайпера и прикажи подстрелить его, - жёстко отчеканил я. Слова падали в тишину, как камни в воду, и от каждого всплеска внутри всё сжималось.

В этот миг я понимал, что переступаю черту, после которой не будет возврата. Но перед глазами стояло лицо мамы, её пустые, потухшие глаза, и я знал: другого пути нет. Ради них я должен был сделать это. Даже если цена окажется слишком высокой.