Глава 5

Когда она выбежала из клуба, я, не раздумывая, рванул за ней. В спину пролетело:

- Ты куда, Массимо?! - рявкнул Мануэль.

Я его не слушал - просто бежал, будто от этого зависела вся моя жизнь. В груди всё сжалось, а в висках стучало так, что кровь шумела в ушах, заглушая музыку и гомон толпы.

Когда добежал до двери, мне преградила дорогу одна из её подруг.

- Привет, я Лили, - кокетливо сказала она, растянув губы в улыбке, и это заставило меня поморщиться - сейчас её игривость казалась до нелепого неуместной, почти оскорбительной.

- Отойди, блять, - прорычал я, и в этом рыке слились и злость, и паника, и отчаяние. Не дожидаясь её ответа, резко толкнул в сторону - не сильно, но достаточно, чтобы освободить путь.

Девка что-то ещё крикнула вслед, может, выругалась, а может, просто звала по имени - я уже ничего не слышал. В голове билась только одна мысль: «Только бы не потерять её из виду». Я выскочил на улицу, жадно глотнул прохладный воздух, и тут же взгляд выхватил её силуэт - она бежала, чуть не спотыкаясь, а плечи вздрагивали, будто она пыталась сдержать слёзы.

Внутри всё оборвалось. Я рванул вперёд, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла, и в этот момент не было ни гордости, ни оправданий - только острая, почти физическая потребность догнать её, схватить за руку, сказать хоть что-то, что сможет всё исправить.

- София! - кричал я, не разбирая дороги, мчась за ней сквозь полумрак улицы. Ветер рвал волосы, а в груди всё сжималось так, будто сердце вот-вот разорвётся.

Она на секунду замерла, будто сама не верила, что я гонюсь за ней, потом медленно повернулась. И я резко затормозил, едва не поскользнувшись на брусчатке.

На её лице было столько боли - острой, обнажённой, без прикрас, - что по коже пробежали мурашки, а внутри всё оборвалось. Эта боль была тяжелее любого удара, страшнее любой угрозы. Я вдруг почувствовал себя беспомощным мальчишкой, который не знает, что сказать, чтобы не сделать ещё больнее.

А потом она решительно шагнула ко мне - и я невольно отступил на шаг, сам себе смеясь над этой нелепостью. Ха‑ха... Да, я Массимо Гарсиа. Меня боятся. Меня уважают. Меня проклинают. Но сейчас я испугался маленькой хрупкой девушки с глазами, полными слёз. Если кто‑то узнает - рассмеётся. А мне было не до смеха.

Она решительно подошла и дала мне пощёчину.Я схватился за щёку, будто не веря, что это правда произошло - что она ударила меня. В голове звенело, а перед глазами всё плыло от шока. Я стоял, словно оглушённый, и не мог вымолвить ни слова

А она... Её глаза были красными от слёз, но в них не осталось ни капли слабости - только обжигающая, яростная ненависть, такая, что даже воздух между нами будто раскалился. Она почти прокричала эти слова, и каждый слог вонзался в меня, как лезвие.

- Не смей, Гарсиа! Никогда не произноси моё имя! Ты лишился этого права, когда из‑за тебя умерли мой брат и отец!

Я замер, будто время остановилось. Её слова вонзились в грудь, как лезвие - острые, безжалостные, до самой кости. Та ночь... Я столько раз пытался стереть её из памяти, загнать в самый дальний угол, где не бывает света, но сейчас она встала передо мной во всей своей жуткой ясности.

Я видел её глаза - огромные, полные ужаса, в них тонула вся её вера в меня. Слышал эти крики, которые рвали тишину на куски: «Нет, Массимо, зачем ты это делаешь, не надо, пожалуйста...» Они врезались в сознание, снова и снова, как проклятие, от которого не сбежать.

«Я же тебя люблю... Зачем ты так?.. Ты же мой Массимо...»

Каждое слово било точно в сердце. Я был для неё всем - и в одну секунду стал её худшим кошмаром.

А потом этот крик - на всю волю лёгких, такой пронзительный, что, казалось, дрогнули даже стены.

- НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!

Он до сих пор звенел в ушах, даже спустя столько времени. Я сжимал кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой боли - не своей, её. И от понимания, что я сам это сделал. Сам превратил её «мой Массимо» в «не смей произносить моё имя».

Я стоял, тяжело дыша, и понимал: сколько бы я ни бежал за ней, сколько бы ни кричал её имя, тот крик никогда не станет тише. Он теперь часть меня. И самое страшное - я заслужил его.

Я схватил её за руку - и сам не понял, как это вышло. Просто не мог дать ей уйти вот так, раствориться в темноте, унося с собой эту обжигающую ненависть. Она рванулась, начала колотить меня кулачками, кричать, и каждый её удар будто врезался прямо в грудь.

- Отпусти, Гарсиа! Отпусти меня!

Её голос резанул по нервам. Я стоял и смотрел на неё - на эти полные слёз глаза, на дрожащие губы, на то, как она пытается казаться сильной, хотя вся дрожит. И мне вдруг стало страшно. Не от того, что она кричит. А от того, сколько боли я сам туда принёс.

Я не ослабил хватку - не потому что хотел её удержать силой, а потому что боялся, что, если отпущу, она исчезнет навсегда.

Боль вспыхнула резко, будто в кожу вонзилось раскалённое лезвие. Я на секунду замер, пальцы сами разжались - и в этом кратком, проклятом замешательстве она рванула прочь.

Я смотрел, как её силуэт тает в полумраке, и внутри всё переворачивалось. Не от боли в руке - от того, как она уходила. Не оглядываясь. Не давая мне ни шанса. Как будто между нами уже не было ничего, кроме этой тишины, которая резала хуже любого ножа.

- София! - крик вырвался сам, хриплый, сорванный.

Она замедлилась. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы я увидел: она борется. С собой. С желанием обернуться. С тем, чтобы хоть на секунду позволить себе поверить, что я могу что-то объяснить. И в эту секунду я вдруг перестал быть Массимо Гарсиа, которого боятся в Валенсии. Я был просто парнем, который не хотел, чтобы она исчезала вот так.

Я рванул вперёд, не думая ни о гордости, ни о репутации, ни о том, что скажут люди. Плевать. Сейчас имело значение только одно - догнать её, схватить за руку, заставить выслушать. Пусть хоть проклянёт меня снова, пусть ударит, пусть закричит, - только не уйдёт, не оставив после себя эту пустоту.

Асфальт гудел под кроссовками, ветер бил в лицо, а в голове стучала одна мысль: «Только не уходи. Пожалуйста, не уходи».

Я почти настиг её, протянул руку, уже почти коснулся плеча - и замер. Потому что, когда она резко обернулась, в её глазах не было ни страха, ни даже той ярости, что была раньше. Там была такая глубокая, выжженная боль, что у меня внутри всё оборвалось.

И я отступил на шаг. Просто потому, что понял: сейчас слова не помогут. Ни оправдания, ни клятвы, ни обещания. Ничего из того, чем я привык затыкать дыры.

- Прости, - прошептал я, хотя знал, что этого мало. Что этого вообще недостаточно. Но это было единственное, что я мог сказать сейчас, стоя перед ней и чувствуя, как рушится весь мой привычный мир.