Глава 14. Скоревшие контракты

Мать вошла в студию, как входят в чужой дом, который купили на аукционе, — с лёгким презрением, брезгливо оглядывая стены, заляпанные краской, и мебель, видавшую лучшие времена.

— Боже, — сказала она, поджав губы. — И здесь ты живёшь?

— Здесь, — ответил я, закрывая дверь. — И мне здесь нравится.

Она повернулась ко мне. Её взгляд скользнул по моей одежде — простые джинсы, футболка, никакого костюма, никакого галстука. Я выглядел не так, как она привыкла.

— Ты изменился, — заметила она.

— Я стал собой.

Тьерри вышел из спальни — заспанный, в одной футболке и спортивных штанах. Увидев мать, он замер.

— Оливер? — спросил он. — Это...

— Моя мать, — сказал я. — Елена Чепмен.

— Очень приятно, — Тьерри кивнул, но не протянул руки. Он чувствовал враждебность так же остро, как я.

Мать проигнорировала его. Повернулась ко мне.

— Я хочу поговорить с тобой наедине, — сказала она.

— Говори при нём. Ему нечего скрывать.

— Оливер.

— Мама.

Мы смотрели друг на друга. Она — с холодным гневом. Я — с твёрдостью, которой не было в нас раньше.

— Хорошо, — она сдалась первой. — Твой отец и я очень обеспокоены.

— Вы уже говорили. Мне неинтересно.

— Ты бросаешь карьеру.

— Я не бросаю карьеру. Я просто... пересматриваю приоритеты.

— Ради кого? — она кивнула на Тьерри. — Ради этого?

Тьерри побледнел, но промолчал.

— Ради себя, — сказал я. — Впервые в жизни.

Мать покачала головой.

— Ты был лучшим юристом в своей практике. У тебя было будущее. А теперь ты живёшь в... — она обвела рукой студию, — в этом. С ним. И чем это закончится, по-твоему?

— Не знаю, — ответил я. — Но я хочу это узнать.

— Ты наивен.

— Может быть. Но это моя наивность. Моя жизнь. Мои ошибки.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но это будут мои сожаления. Не твои.

Мать посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом достала из сумки конверт и протянула мне.

— Что это? — спросил я.

— Письмо от твоего отца. Он хотел передать лично, но я сказала, что ты не захочешь его видеть.

Я взял конверт. Не вскрыл.

— Я прочитаю, — сказал я. — Позже.

— Прочитай сейчас.

— Нет.

— Оливер.

— Нет, — я спрятал конверт в карман джинсов. — Ты пришла. Ты сказала. Теперь уходи.

Мать поджала губы — так, как делала всегда, когда была обижена, но не хотела это показывать.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Как бы ты ко мне ни относился.

— Я знаю, — ответил я. — Но любовь — это не контроль. И не условия. И не приезды без предупреждения, чтобы унизить человека, которого я люблю.

Она посмотрела на Тьерри — впервые за весь разговор.

— Вы погубите моего сына, — сказала она.

— Нет, — ответил Тьерри спокойно. — Я его спасаю.

Мать вышла.

Дверь хлопнула.

Мы остались стоять посреди студии — я и Тьерри, и тишина, которая была громче любых слов.

— Ты в порядке? — спросил Тьерри.

— Нет, — ответил я. — Но буду.

— Почему?

— Потому что ты рядом.

Он обнял меня, и я уткнулся носом в его плечо.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— И ты не пожалеешь. Я сделаю всё, чтобы ты не пожалел.

— Уже не жалею.

Мы стояли так несколько минут. Потом я вспомнил про письмо.

Достал конверт, вскрыл. Внутри был лист дорогой бумаги, исписанный знакомым почерком.

«Оливер, — писал отец. — Я не умею говорить о чувствах. Ты знаешь. Но я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Не юристом. Не карьерой. А тем, что ты нашёл в себе силы быть собой. Я тоже когда-то выбирал между тем, что правильно, и тем, что хочется. Я выбрал правильное. И всю жизнь жалел. Не повторяй моих ошибок. Будь счастлив. Папа».

Я перечитал письмо дважды.

— Что там? — спросил Тьерри.

— Папа говорит, что гордится мной, — я не верил своим глазам. — И что жалеет о своём выборе.

— Мудрый человек.

— Я думал, он меня ненавидит.

— Он боялся за тебя. Это разные вещи.

Я сложил письмо, спрятал обратно в конверт и положил на стол — туда, где хранил самые важные документы.

— Ты не прочитал? — спросил Тьерри.

— Прочитал.

— И перечитаешь?

— Много раз, — я взял его за руку. — Но сначала я хочу кофе.

Тьерри улыбнулся.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответил я. — Я тоже тебя люблю.

Впервые я сказал это не как ответ на его признание, а сам — по своей воле, без повода, без страха.

Просто — потому что это было правдой.

---

Вечером мы сидели на крыше.

Город внизу горел огнями — тысячи окон, тысячи жизней. А у нас была одна — на двоих.

— Ты не боишься, что твоя мать права? — спросил Тьерри.

— В чём?

— Что я погублю тебя.

— Ты меня не губишь. Ты меня создаёшь. Заново. Из пепла.

— Звучит красиво.

— Это правда.

Он отпил вино.

— Знаешь, что я понял сегодня? — спросил он.

— Что?

— Что семья — это не кровь. Это люди, которые выбирают тебя каждый день. Твоя мать не выбрала. Твой отец — выбрал, но поздно. А я выбираю тебя. С утра до ночи. Каждый день.

— И я выбираю тебя.

— Тогда мы семья, — он поставил бокал. — Ты, я и эти стены, пропахшие краской.

— И зубная щётка в стаканчике.

— И зубная щётка, — рассмеялся он. — Самая важная деталь.

Мы смотрели на звёзды, которых почти не было видно. Но нам хватало и тех нескольких, что пробивались сквозь городской смог.

— Оливер, — сказал Тьерри.

— М?

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы пожениться?

Я поперхнулся воздухом.

— Что?

— Я серьёзно. Не сейчас, не завтра. Когда-нибудь. Через год, через пять, через десять. Просто — думал ли ты об этом?

— Нет, — ответил я честно. — Никогда. До тебя.

— А теперь?

— Теперь думаю, — я повернулся к нему. — И мне не страшно.

— Ты врёшь?

— Впервые в жизни — нет, — я взял его за руку. — Мне не страшно, потому что ты рядом. Ты — мой дом. Мой контракт. Моё навсегда.

Тьерри улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание.

— Тогда, может быть, когда-нибудь, — сказал он.

— Может быть.

— Обменяемся кольцами?

— И контрактами, — я усмехнулся. — Я всё-таки юрист.

— Ты ужасен.

— Я любящий ужасный человек.

— И я люблю тебя. Таким. Ужасным. С дурацкими очками и тату на рёбрах.

— А я люблю тебя — с краской под ногтями и вечным хаосом в голове.

Мы замолчали.

Звёзды мерцали.

Город жил своей жизнью.

А мы жили своей.

И это было лучшее, что случалось с нами.

---

Эпилог. Пепел моих правил.

Шесть месяцев спустя.

Я сидел в студии и смотрел, как Тьерри заканчивает новую картину. Алую, с чёрными прожилками — такую же, как та, с которой всё начиналось. Но теперь в ней было что-то другое. Свет. Надежда. Любовь.

— Готово, — сказал он, откладывая кисть.

Я подошёл, обнял его со спины, поцеловал в плечо.

— Красиво, — сказал я.

— Это ты.

— Это мы.

Он повернулся, посмотрел на меня.

— Знаешь, я до сих пор не верю, что ты здесь, — сказал он.

— Я здесь. И никуда не уйду.

— Даже когда я буду ныть, что у меня нет вдохновения?

— Даже тогда.

— Даже когда я испачкаю краской твой костюм?

— Я больше не ношу костюмы.

— Правда?

— Только на суды. А судов стало меньше, — я улыбнулся. — Я ушёл из «Грейсон энд Партнерс».

Тьерри замер.

— Что? — спросил он. — Когда?

— Сегодня утром. Маркус был недоволен. Но я сказал ему, что нашёл то, что важнее карьеры.

— И что же?

— Тебя.

Он смотрел на меня расширенными глазами.

— Ты серьёзно?

— Никогда не был серьёзнее, — я достал из кармана ключи от своей квартиры. — Я продал квартиру. Деньги положил на наш счёт. Тот, который мы открыли вместе, помнишь?

— Помню.

— Теперь я полностью твой. Без офиса. Без квартиры. Без страховки.

— Оливер, — его голос дрогнул. — Ты сошёл с ума.

— Да, — я кивнул. — Сошёл. По тебе. И не жалею.

Тьерри обнял меня — так крепко, что затрещали рёбра.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я люблю тебя.

— Что мы будем делать?

— Жить, — ответил я. — Просто жить. Вместе. Рисовать. Смеяться. Иногда ссориться.

— И мириться?

— И мириться. Это тоже искусство.

Он рассмеялся — сквозь слёзы.

— Ты стал другим, — сказал он.

— Я стал собой. Благодаря тебе.

Мы стояли посреди студии — в краске, в любви, в будущем, которого я так боялся и которое оказалось самым лучшим, что случалось в моей жизни.

На стене висели два портрета. Его работа — идеальный я. Мой рисунок — неидеальный он. Рядом.

Как и мы.

Всегда рядом.

Навсегда.

---

Конец.