Глава 11. Когда трескаются фасады

Успех показа ударил Тьерри в голову.

Не в плохом смысле — он не стал высокомерным или капризным. Просто его накрыло волной предложений, интервью, встреч и вечеринок, из которой он не мог (или не хотел) выбираться.

Первые два дня я терпел.

На третий — начал злиться.

— Ты обещал, что мы поужинаем вдвоём, — сказал я в пятницу вечером, когда он снова собрался на выход.

— Это важно, Оливер. Владелец галереи из Парижа хочет познакомиться.

— Ты встречаешься с владельцами галерей каждую ночь.

— Это называется построение карьеры.

— Это называется побег от реальности.

Тьерри замер с курткой в руках.

— Что ты сказал? — спросил он тихо.

— Ты слышал. Ты убегаешь. От меня. От нас. От того, что мы сказали друг другу в день показа.

— Я не убегаю. Я работаю.

— Ты работал и раньше. Но ты находил время на ужин. На разговоры. На то, чтобы просто лежать рядом и молчать.

— Оливер, — он подошёл ко мне, взял за плечи. — Это всего пара недель. Потом всё наладится.

— А если нет?

— Если нет — я вернусь. Я всегда возвращаюсь к тебе.

— Ты возвращаешься в два часа ночи, пьяный или уставший, падаешь в кровать и засыпаешь. А утром я ухожу в офис, и мы снова не говорим.

Тьерри отпустил меня.

Его лицо стало напряжённым — я видел, как он пытается подобрать слова.

— Ты ревнуешь? — спросил он.

— Я не ревную. Я скучаю.

— Я тоже скучаю.

— Тогда останься.

— Я не могу.

— Можешь. Ты просто не хочешь.

Я сказал это — и сразу пожалел.

Потому что увидел, как его глаза наполняются болью. Как губы сжимаются в тонкую линию. Как он делает шаг назад, будто я ударил его.

— Ты прав, — сказал он. — Не хочу.

Он накинул куртку и вышел.

Дверь хлопнула.

А я остался стоять посреди студии — один, среди холстов и красок, и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное.

---

Я не спал эту ночь.

Ждал.

В два часа ночи он не вернулся. В три. В четыре.

Я набрал его номер. Гудки. Голосовая почта.

Написал сообщение: «Ты где?»

Ответ пришёл через час: «У друга. Не жди. Ложись спать».

Я не лёг.

Сидел на диване, смотрел на дверь и прокручивал в голове наш разговор. Слова, которые я сказал. Слова, которые не сказал. Ошибки, которые совершил.

«Ты просто не хочешь».

Это было жестоко. Несправедливо. Я знал, что он хочет. Знал, что он устал. Знал, что он пытается быть хорошим для всех — для галерей, для критиков, для меня.

Но это не отменяло того, что я чувствовал.

Одиночество.

Боль.

Страх, что он уходит не на вечеринки — а от меня.

Утром Тьерри вернулся.

Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, одежда была помятой. Он не смотрел на меня, когда вошёл. Прошёл в спальню, закрыл дверь.

Я постучал.

— Тьерри.

— Уходи, Оливер.

— Не уйду.

— Пожалуйста.

Его голос был таким сломанным, что у меня сжалось сердце. Я открыл дверь — она не была заперта — и вошёл.

Он лежал на кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене.

— Тьерри, — я сел рядом, положил руку ему на плечо. — Прости.

— За что?

— За то, что сказал. За то, что не понял. За то, что был эгоистом.

— Ты не был эгоистом. Ты был прав. Я убегаю.

Он перевернулся на спину. Глаза были красными — он плакал.

— Я боюсь, Оливер, — сказал он. — Я боюсь, что если остановлюсь, то пойму, как сильно устал. А если пойму, то не смогу двигаться дальше.

— Тогда не двигайся. Отдохни.

— Я не умею отдыхать.

— Научишься.

— Это нечестно. Ты всегда учишь меня тому, что я не умею.

— Поэтому я рядом.

Я лёг рядом, обнял его. Он прижался ко мне — как тогда, в первую ночь, когда мы только начали.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— И ты любишь меня.

— Знаю, — я поцеловал его в макушку. — И это не изменится, даже если ты будешь убегать каждую ночь.

— Я больше не буду убегать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я улыбнулся.

— Ты тоже не даёшь обещаний, которые не можешь сдержать?

— Сегодня — даю.

Мы лежали молча. Утро за окном становилось светлее — серый лондонский рассвет пробивался сквозь щели в шторах.

— Ты голоден? — спросил я.

— Ужасно.

— Я сделаю завтрак.

— Ты умеешь готовить завтрак?

— Я умею готовить яичницу.

— Это не завтрак. Это выживание.

— Тогда научи меня готовить настоящий завтрак.

Тьерри улыбнулся — впервые за последние сутки.

— Хорошо, — сказал он. — Но ты будешь мыть посуду.

— Договорились.

Мы встали, пошли на кухню. Я нарезал хлеб, он взбивал яйца. В какой-то момент наши руки соприкоснулись, и мы оба замерли.

— Оливер, — сказал Тьерри.

— М?

— Спасибо, что не ушёл.

— Я никуда не ухожу, помнишь?

— Помню. Но иногда ты так смотришь на дверь, что мне кажется — ты думаешь об обратном.

Я повернулся к нему.

— Я смотрю на дверь, потому что боюсь, что ты выйдешь и не вернёшься.

— Я всегда возвращаюсь.

— Знаю. Но страх не спрашивает, логичен он или нет.

Тьерри поставил сковороду на плиту.

— У нас обоих проблемы с доверием, — сказал он.

— У тебя — с доверием. У меня — с выражением чувств.

— Идеальная пара.

— Идеальных пар не бывает.

— Тогда просто пара, — он поцеловал меня в щёку. — Которая любит друг друга. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда один из них убегает, а другой смотрит на дверь.

— Звучит как план.

— Это не план. Это жизнь.

Мы съели яичницу, выпили кофе и провели остаток утра на диване — обнявшись, молча, без слов.

Иногда молчание было громче любых обещаний.

---

После того разговора Тьерри изменился.

Он стал больше времени проводить в студии — не за мольбертом, а рядом со мной. Мы читали, смотрели фильмы, просто лежали и слушали дождь за окном.

— Ты скучаешь по вечеринкам? — спросил я однажды.

— Нет, — ответил он. — Я скучал по тебе. А вечеринки были просто способом не думать об этом.

— А теперь?

— Теперь я думаю. И это не больно.

Он взял мою руку, переплёл пальцы.

— Ты знаешь, что я никогда никого не любил до тебя? — спросил он.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты говорил.

— Я говорил? — он удивился. — Когда?

— В первую ночь. Ты сказал: «Я не сплю ни с кем, кроме тебя». Я понял, что это не только про секс.

Тьерри посмотрел на меня с удивлением.

— Ты внимательный, — сказал он.

— Я юрист. Мы замечаем детали.

— Даже такие?

— Даже такие.

Мы помолчали.

— Я боюсь, что когда-нибудь ты перестанешь меня замечать, — сказал Тьерри.

— Не перестану.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я смотрел на тебя каждый день в течение двух месяцев, и каждый раз вижу что-то новое.

— Например?

— Например, что у тебя родинка за левым ухом. Что ты улыбаешься во сне. Что когда ты злишься, ты начинаешь говорить с французским акцентом, которого обычно нет.

Тьерри рассмеялся.

— Я не говорю с акцентом.

— Говоришь. И это невероятно сексуально.

Он покраснел — я видел, как румянец разливается по щекам, спускается на шею.

— Ты меня смущаешь, — сказал он.

— Хорошо. Ты слишком часто смущал меня. Пришло время расплаты.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Даже когда ты мстительный.

— А я люблю тебя, даже когда ты убегаешь.

— Я больше не убегаю.

— Знаю.

Я поцеловал его — нежно, медленно, без той животной страсти, что была раньше. Просто — потому что мог. Потому что он был рядом. Потому что я хотел чувствовать его губы на своих.

— Оливер, — прошептал он.

— М?

— Ты будешь моим навсегда?

— Навсегда — это слишком долго.

— А я хочу долго.

— Тогда да, — я провёл пальцами по его щеке. — Я буду твоим. Навсегда.

Тьерри закрыл глаза.

— Спорим, ты никогда не думал, что скажешь это, когда подписывал контракт? — спросил он.

— Нет, — я улыбнулся. — Я думал, что скажу «вы нарушили пункт 47.3» и уйду.

— А вместо этого остался.

— Вместо этого остался.

— И влюбился.

— И влюбился, — согласился я.

— В художника.

— В художника, который пахнет краской и табаком.

— И ванилью, — напомнил он.

— И ванилью, — я поцеловал его в нос. — И это лучший запах в моей жизни.

Тьерри рассмеялся и притянул меня к себе.

— Я люблю тебя, Оливер Чепмен.

— Я люблю тебя, Тьерри Лоран.

— Знаешь, что я хочу сделать?

— Что?

— Написать твой портрет. Снова. Только на этот раз ты будешь улыбаться.

— Я не умею улыбаться на заказ.

— А ты не на заказ. Просто будь счастлив.

Я посмотрел на него.

На его взлохмаченные волосы, родинку на скуле, золотые крапинки в глазах.

— Я счастлив, — сказал я. — Сейчас. С тобой.

Тьерри взял кисть.

— Тогда не двигайся, — сказал он.

И начал рисовать.

А я сидел неподвижно, смотрел на него и улыбался.

Впервые в жизни — не пряча улыбку. Не стесняясь её. Не думая о том, что кто-то увидит и подумает что-то не то.

Просто — улыбался.

Потому что был счастлив.

Потому что был любим.

Потому что наконец-то — спустя двадцать пять лет одиночества, страха и идеальных костюмов — я позволил себе быть собой.