Глава 3. Первое правило: не смотреть в глаза

К концу второй недели я перестал задавать себе вопрос «зачем я здесь».

Ответ был слишком очевидным, чтобы его озвучивать. И слишком постыдным, чтобы признаваться в нём даже самому себе.

Я здесь был, потому что Тьерри Лоран стал наркотиком.

Не в том смысле, что я хотел его — хотя, чёрт возьми, именно это слово крутилось на языке каждый раз, когда я видел, как он проводит языком по губам, задумавшись над холстом. И не в том смысле, что я не мог без него дышать — хотя после каждого ухода из студии воздух на улице казался мне пресным и пустым.

Я здесь был, потому что впервые за много лет я чувствовал себя живым.

С Тьерри нельзя было быть роботом. Он ломал любые алгоритмы. Он задавал вопросы, на которые у меня не было заготовленных ответов. Он смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю — или, наоборот, шагнуть вперёд и сделать то, о чём я боялся даже думать.

— Ты сегодня какой-то дерганый, — заметил Тьерри в среду утром.

— Я всегда дерганый.

— Нет. Обычно ты дерганый, как робот, у которого заканчивается смазка. А сегодня ты дерганый, как... — он задумался, подбирая слово, — ...как человек, который собирается прыгнуть с парашютом, но боится высоты.

— Я не боюсь высоты.

— А чего ты боишься?

Я промолчал.

Я боялся его.

Не в том примитивном смысле — что он причинит мне боль или обманет. Я боялся, что он окажется именно тем, кем кажется. Что вся его дерзость, хаотичность, обаяние — не маска, а реальность. И что я, Оливер Чепмен, идеальный механизм из костюма и амбиций, влюблюсь в этот хаос по уши.

— Ты боишься, — продолжил Тьерри, не дождавшись ответа, — что я тебе нравлюсь.

— Ты мне не нравишься.

— Врёшь.

— Твоё любимое слово.

— Потому что оно правдивое, — Тьерри отложил кисть и повернулся ко мне. — Слушай, Оливер. Я не собираюсь тебя соблазнять. Я не собираюсь лезть к тебе в штаны. Я вообще не уверен, что ты — моё. Но мне надоело, что ты смотришь на меня так, будто я бомба замедленного действия.

— А как я смотрю?

— Как человек, который хочет меня трахнуть, но боится признаться даже самому себе.

Кровь прилила к лицу.

Я почувствовал, как горят щёки — то, чего со мной не случалось лет с семнадцати. Я открыл рот, закрыл, снял очки, протёр их, надел снова.

— Это непрофессионально, — сказал я.

— Что именно?

— Весь этот разговор.

— Оливер, мы не в суде. Мы в моей студии. Здесь нет ничего профессионального. Ты сидишь на моём диване уже одиннадцать дней, пьёшь мой кофе, смотришь, как я работаю, и поправляешь документы, которые никто никогда не будет читать.

— Документы нужны для отчётности.

— Документы нужны для того, чтобы ты чувствовал себя нужным.

Я встал.

Это становилось привычкой — вскакивать, когда он загонял меня в угол. Психологи защищаются словами, животные — телом. Я, видимо, был животным.

— Я не буду это обсуждать, — сказал я.

— А что ты будешь обсуждать? Погоду? Контракты? Дедлайны? Мы уже две недели говорим только о работе, и это убивает меня.

— Тебе нужно работать, а не разговаривать.

— Мне нужно жить, Оливер. А я не живу. Я существую. Рисую, ем, сплю, снова рисую. И единственный человек, который рядом, — это ты. Который даже не смотрит мне в глаза.

— Я смотрю.

— Ты смотришь в мои руки. Или в холст. Или в окно. Но не в глаза. Никогда. Потому что боишься увидеть то, что там написано.

Тьерри подошёл ко мне.

Быстро, решительно, не оставляя времени на реакцию. Я сделал шаг назад — упёрся спиной в стену.

— Не подходи, — сказал я.

— Или что? — он остановился в шаге от меня. — Ты меня уволишь? И сорвёшь сделку? И признаешь, что проиграл?

— Тьерри.

— Оливер.

— Ты нарушаешь мои границы.

— Твои границы — это берлинская стена, — он почти выплюнул эти слова. — И я не собираюсь её штурмовать. Я просто хочу, чтобы ты перестал притворяться.

— Я не притворяюсь.

— Притворяешься. Притворяешься, что тебе всё равно. Притворяешься, что я — просто работа. Притворяешься, что не замечаешь, как я смотрю на тебя, когда ты не видишь.

Я замер.

— Что?

— Ты слышал, — Тьерри сделал последний шаг.

Теперь между нами было не больше пятнадцати сантиметров. Я чувствовал его дыхание — тёплое, с запахом кофе и мяты. Чувствовал жар его тела. Видел каждую ресницу — длинную, тёмную, чуть загнутую вверх.

— Ты смотришь на меня, — повторил он. — Когда я работаю. Когда я пью кофе. Когда я сплю на диване. Ты думаешь, я не замечаю? Я всё замечаю, Оливер. Я художник. Моя работа — замечать детали.

— Это не... — начал я.

— Не говори, что это неправда, — перебил он. — Потому что если ты это скажешь, я поверю. И я уйду. И я не вернусь. А ты останешься здесь, в своей стеклянной башне, с контрактами и дедлайнами, и будешь вспоминать эту секунду до конца жизни.

Я смотрел в его глаза.

Болотные, с золотыми крапинками. В них не было насмешки. Не было вызова. Было что-то другое — уязвимое, мокрое, почти отчаянное.

— Ты прав, — сказал я.

Голос прозвучал чужой — хриплый, сломанный.

— В чём именно? — спросил Тьерри.

— Во всём.

Он не улыбнулся. Не расслабился. Только чуть склонил голову набок, как птица, которая рассматривает добычу.

— И что ты собираешься с этим делать? — спросил он.

— Не знаю.

— Я знаю, — сказал Тьерри. — Ты собираешься убежать. Спрятаться за очками и пиджаком и сделать вид, что этого разговора не было.

— Нет.

— Нет?

— Нет, — я сделал то, чего боялся больше всего на свете.

Я поднял руку.

Медленно, как будто она была чугунной. И коснулся его лица.

Подушечками пальцев — шрама над бровью. Тёплой, гладкой кожи скулы. Родинки, которую я разглядывал каждый день, делая вид, что смотрю на холст.

Тьерри замер.

Его дыхание сбилось — первый признак того, что он не так невозмутим, как хочет казаться.

— Что ты делаешь? — спросил он шёпотом.

— Нарушаю свои же правила, — ответил я.

Я провёл пальцами по его губе — по той самой трещинке, которая зажила неправильно. Он был мягким. Горячим. Живым.

— Оливер, — его голос дрогнул.

— Тш-ш-ш, — я приложил палец к его губам. — Не говори ничего. Или я передумаю.

— А ты хочешь передумать?

— Нет.

Это была первая правда, которую я сказал ему за две недели без поправки на контракт, профессию и здравый смысл.

Я не хотел передумывать.

Я хотел его.

Я хотел его так, что у меня ломило зубы. Так, что каждую ночь я возвращался в пустую квартиру, принимал холодный душ и лежал в темноте, прокручивая в голове его улыбку, его руки, его голос.

Я хотел его, и это было страшнее всего, что со мной случалось.

Потому что Тьерри Лоран не вписывался ни в один мой план. Он был ошибкой. Сбоем. Вирусом в идеально отлаженной системе.

Но чёрт возьми, я больше не хотел быть системой.

Я убрал палец от его губ.

Он смотрел на меня — ждал. Не требовал. Не торопил. Просто ждал, как ждут рассвета в долгую зимнюю ночь.

— Я поцелую тебя, — сказал я. — Если ты позволишь.

— Ты спрашиваешь разрешения?

— Это моё второе правило.

— А какое первое?

— Не смотреть в глаза, — я усмехнулся. — Я его только что нарушил.

Тьерри рассмеялся — тихо, гортанно, и этот смех ударил мне прямо в солнечное сплетение.

— Целуй уже, Чепмен, — сказал он. — Пока я не передумал.

Я наклонился.

Это было неловко — я был выше него на несколько сантиметров, и наши носы столкнулись. Тьерри снова рассмеялся, а потом обхватил моё лицо ладонями — чёрными от краски, пахнущими скипидаром и табаком — и притянул к себе.

Его губы были сухими.

Тёплыми.

Идеальными.

Первый поцелуй был лёгким — почти невинным, как будто мы оба боялись спугнуть момент. Только лёгкое касание, только дыхание, только короткий выдох, когда я отстранился.

— Это всё? — спросил Тьерри.

— Нет, — сказал я.

И поцеловал снова.

На этот раз глубже. Жаднее. Я провёл языком по его нижней губе, почувствовал вкус кофе и чего-то сладкого — может быть, той самой ванили, которая преследовала меня с первой встречи.

Тьерри застонал — тихо, сквозь зубы.

Этот звук разорвал что-то внутри меня. Последнюю преграду. Последнюю стену.

Я прижал его к себе — одной рукой обхватил за талию, другой вцепился в волосы. Они были мягкими, чуть влажными после душа. Он пах мылом и краской, и этим чёртовым запахом, который стал для меня синонимом дома.

— Оливер, — прошептал он в мои губы.

— М?

— Ты дрожишь.

— Это от холода.

— Врёшь.

— Знаю.

Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо.

Оно изменилось. Исчезла насмешка, исчезла дерзость. Остался только Тьерри — настоящий, беззащитный, с расширенными зрачками и приоткрытыми губами.

— Что теперь? — спросил он.

— А что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты перестал быть юристом хотя бы на час.

— Я могу на два.

— Тогда иди за мной.

Он взял меня за руку.

Его пальцы были шершавыми — мозоли от кистей, краска под ногтями, старая царапина на указательном. Я переплёл свои пальцы с его и позволил увести себя в спальню.

Там было темно.

Шторы задёрнуты, на полу горела одна-единственная свеча — видимо, он забыл её потушить с прошлого раза.

— Сядь, — сказал Тьерри, кивнув на кровать.

— Я не люблю, когда мной командуют.

— А я не люблю, когда спорят.

— Тогда мы квиты.

Он улыбнулся — той улыбкой, которая касалась глаз. И толкнул меня на кровать.

Я упал на спину, пружины жалобно скрипнули. Тьерри навис надо мной, опираясь на руки, и смотрел сверху вниз — как в первый день, только теперь между нами не было метров и контрактов.

— Ты уверен? — спросил он.

— А ты?

— Я уверен с того момента, как ты вошёл в мою студию в своём идеальном костюме и с лицом человека, которого никогда не трахали.

— Меня трахали.

— Я не про секс, Оливер. Я про жизнь.

Я не ответил.

Потому что он был прав. В постели со мной всё было по правилам. Свет приглушён, звуки минимальны, никаких «я тебя люблю» и уж тем более никаких «останься до утра». Я был идеальным любовником — вежливым, аккуратным, безэмоциональным.

Но Тьерри не искал вежливого.

Он расстегнул пуговицу на моей рубашке. Потом вторую. Потом третью.

— Можно? — спросил он перед каждой.

— Можно, — отвечал я.

Когда рубашка распахнулась, Тьерри замер.

Он смотрел на мою грудь — бледную, безволосую, с едва заметными мышцами, которые я поддерживал в спортзале три раза в неделю. А потом его взгляд скользнул ниже, на рёбра.

— Что это? — спросил он.

Тату.

Чёрное, изогнутое, почти незаметное под рёбрами. Надпись на латыни, которую я сделал в семнадцать лет, сбежав из дома на три дня.

— «Memento mori», — прочитал Тьерри. — Помни о смерти.

— Я был подростком, — сказал я. — Мы все думали, что умрём молодыми.

— А сейчас?

— Сейчас я знаю, что умру старым и одиноким. В своём офисе. Под стеклянным потолком.

Тьерри наклонился и поцеловал тату.

Губами — горячими, сухими — провёл по каждой букве, по каждому изгибу чёрной линии. Я выгнулся на кровати, вцепившись в простыни, и понял, что дрожу не от холода.

— Ты не умрёшь одиноким, — сказал он, поднимая голову. — Я не позволю.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу. Я художник. Художники не подчиняются законам реальности.

Я рассмеялся — горько, надрывно, с ноткой истерики, которую не мог сдержать.

— Ты ненормальный, — сказал я.

— Я знаю, — Тьерри расстегнул мою ширинку. — А ты — трус.

— Я не трус.

— Трус, — он опустился ниже, поцеловал живот, край брюк. — Ты боишься сказать, что хочешь меня. Даже сейчас. Даже когда я стою на коленях перед тобой.

Я сжал его плечи.

— Я хочу тебя, — сказал я.

— Громче.

— Я хочу тебя.

— Ещё.

— Я ХОЧУ ТЕБЯ, ТЬЕРРИ!

Крик сорвался с губ сам — громкий, хриплый, почти больной. Тьерри улыбнулся — довольно, хищно — и стянул с меня брюки вместе с боксерами.

— Наконец-то, — сказал он. — Честность.

Он взял меня в рот, и я забыл, как дышать.

Забыл, как зовут. Забыл, где нахожусь. Остался только Тьерри — его язык, его губы, его чёртовы пальцы, которые сжимали мои бёдра так, что наверняка останутся синяки.

Я кончил быстро — быстрее, чем когда-либо в жизни. С судорожным выдохом, сжав простыни, выгнувшись дугой.

Тьерри проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони.

— Это было... — начал я.

— Быстро, — закончил он. — Я знаю. Ты давно не трахался.

— Я трахался неделю назад.

— С мужчиной?

Я промолчал.

— Я так и думал, — Тьерри лёг рядом, положил голову мне на плечо. — С женщинами всё по-другому. Их не нужно бояться. Они не могут причинить ту боль, которой ты боишься.

— Откуда ты знаешь?

— Я художник, Оливер. Художники всё знают о боли.

Я обнял его.

Это было неправильно. Непрофессионально. Безумно. Но я обнял — прижал к себе, уткнулся носом в его макушку и вдохнул запах краски, табака и свободы.

— Останешься на ночь? — спросил Тьерри.

— У меня завтра встреча в десять.

— Я разбужу.

— Ты не умеешь просыпаться рано.

— Научусь.

Я закрыл глаза.

Впервые за долгое время я не думал о контрактах, дедлайнах и партнёрах, которые ждут от меня идеальности. Я думал только о том, как тепло его тело, как ровно его дыхание, как правильно — неправильно — всё это.

— Останусь, — сказал я.

Тьерри поцеловал меня в ключицу.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что перестал врать.

Я не ответил. Потому что знал: это только начало. Самая опасная ложь была впереди.