Глава 7. Грязные руки и белые рубашки

Четвёртая неделя началась с того, что я перестал узнавать себя в зеркале.

Не то чтобы моя внешность изменилась — я всё так же зачёсывал волосы назад, носил очки в металлической оправе и костюмы, сшитые на заказ. Но человек, который смотрел на меня из отражения, имел другие глаза. Мягче. Теплее. С каким-то странным светом внутри, которого раньше не было.

— Ты выглядишь иначе, — сказала Эмма, секретарша, когда я вошёл в офис в понедельник утром.

— Я просто хорошо выспался.

— Нет, — она покачала головой. — Ты выглядишь... счастливым. Я никогда не видела тебя счастливым.

— Я всегда счастлив.

— Оливер, я работаю с тобой три года. Ты никогда не был счастлив. Ты был эффективным, собранным, вежливым — но не счастливым.

Я не нашёлся, что ответить.

Потому что она была права.

Я не был счастлив. До Тьерри.

— У тебя кто-то появился? — спросила Эмма с улыбкой.

— Это не обсуждается.

— Значит, появился. Я рада за тебя.

Я прошёл в кабинет, закрыл дверь, сел в кресло. Перед глазами всё ещё стояло лицо Тьерри — заспанное, с отпечатком подушки на щеке, когда я уходил утром.

«Вернись пораньше», — попросил он.

«Постараюсь».

«Не старайся. Вернись».

Я обещал.

И теперь, сидя в своём стерильном кабинете, я считал часы до вечера.

---

В студию я приехал в семь.

Тьерри стоял у мольберта в одной футболке, перепачканной краской, и курил. Увидев меня, он улыбнулся — светло, открыто, без тени своей обычной защиты.

— Ты рано, — сказал он.

— Ты просил пораньше.

— Я просил вернуться. Ты вернулся. Это главное.

Я подошёл, поцеловал его — коротко, в уголок губ — и снял пиджак.

— Поможешь? — спросил Тьерри, кивнув на холст.

— Я не умею рисовать.

— Не надо уметь. Просто добавь что-нибудь.

— Что именно?

— Что хочешь.

Он протянул мне кисть. Я взял её неуверенно, как берут незнакомый инструмент. Подошёл к холсту — огромному, алому, с чёрными прожилками, похожими на кровеносные сосуды.

— Боюсь испортить, — сказал я.

— Не испортишь. Искусство нельзя испортить. Можно только изменить.

Я макнул кисть в чёрную краску и провёл линию. Кривую, неровную, дрожащую. Она пересекла алый фон, как трещина на стекле.

— Хорошо, — сказал Тьерри.

— Это ужасно.

— Это честно. Твоя линия дрожит. Это говорит о том, что ты волнуешься.

— Я всегда волнуюсь, когда делаю что-то впервые.

— А что ты делал впервые?

Я посмотрел на него.

— Тебя, — сказал я.

Он улыбнулся — по-особенному, с лёгким румянцем на щеках.

— Мною нельзя испортить, — сказал он. — Меня можно только изменить. И ты изменил.

— В лучшую сторону?

— В ту, которая нужна.

Мы работали молча. Я добавлял чёрные линии на алый фон, Тьерри поверх них — белые, резкие, уверенные мазки. Наши руки иногда соприкасались, и каждый раз я чувствовал, как внутри поднимается тепло.

— Знаешь, что я люблю в тебе? — спросил Тьерри.

— Мои костюмы?

— Нет, — он рассмеялся. — Я люблю, что ты не сдаёшься. Даже когда тебе страшно. Даже когда ты не умеешь. Ты всё равно пробуешь.

— Это называется упрямство.

— Это называется смелость.

Я отложил кисть.

— Я не смелый, — сказал я. — Я просто не умею отступать.

— Это одно и то же.

Мы сели на диван — уставшие, перепачканные краской. Тьерри откинулся на спинку, я положил голову ему на плечо.

— Что будет после показа? — спросил я.

— В каком смысле?

— Контракт закончится. Ты получишь свои деньги. Я вернусь в офис.

— А мы?

— Что — мы?

Тьерри повернул голову и посмотрел на меня.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Я всегда серьёзен.

— Оливер, — он взял моё лицо в свои ладони. — Ты принёс зубную щётку. Ты спишь в моей постели каждую ночь. Ты рисуешь со мной. Ты говоришь, что боишься меня потерять. И ты спрашиваешь, что будет после контракта?

— Я должен был спросить.

— А что ты хочешь услышать?

— Я хочу услышать правду.

— Правда в том, что я не знаю, — Тьерри убрал руки. — Я не знаю, захочешь ли ты остаться, когда закончится работа. Я не знаю, не покажется ли тебе, что я слишком сложный. Я не знаю, не испугаешься ли ты своих чувств и не сбежишь ли.

— Я не сбегаю.

— Ты сбежал от родителей. От карьеры, которую они тебе навязывали. От своей прошлой жизни. Ты умеешь сбегать, Оливер. Ты просто называешь это «идти вперёд».

Я замолчал.

Потому что он был прав.

Я всегда уходил первым. Из дома, из отношений, из городов. Я оставлял людей до того, как они успевали оставить меня. Это была моя защита. Мой способ не чувствовать боли.

Но Тьерри... Тьерри был другим.

Я не хотел от него уходить.

— Я останусь, — сказал я.

— Обещаешь?

— Я не даю обещаний, которые не могу сдержать.

— Тогда не обещай. Просто будь.

Он поцеловал меня, и я забыл обо всех вопросах.

---

В среду случилось то, чего я боялся.

Я сидел в студии с ноутбуком, когда зазвонил телефон. Номер Маркуса Грейсона.

— Оливер, — голос партнёра был напряжённым. — Ты можешь приехать в офис?

— Сейчас? У меня встреча с клиентом.

— Это срочно. Бросай всё.

Я посмотрел на Тьерри. Он стоял у окна, курил, смотрел на улицу.

— Я скоро вернусь, — сказал я.

— Что-то случилось? — Тьерри обернулся.

— Не знаю. Наверное, обычные рабочие разборки.

— Ты выглядишь обеспокоенным.

— Я всегда выгляжу обеспокоенным.

— Врёшь.

— Десятый раз. Ты ведёшь счёт?

— Сбился после восьмого.

Я надел пиджак, взял папку, поцеловал его на прощание. Вышел на улицу, поймал такси и всю дорогу чувствовал, как внутри растёт тревога.

Маркус ждал меня в своём кабинете.

Не один.

Рядом с ним сидела женщина лет пятидесяти — дорогой костюм, идеальная укладка, острый взгляд. Я узнал её сразу.

— Здравствуйте, мама, — сказал я.

— Оливер, — она не встала. — Садись.

Я сел.

Маркус вышел — деликатно, но я заметил, как он бросил на меня сочувственный взгляд.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала мать.

— Я много работаю.

— Я слышала. Твой партнёр сказал, что ты практически живёшь в студии какого-то художника.

— Это работа.

— Это не работа, Оливер. Я звонила тебе несколько раз. Ты не отвечал.

— Я был занят.

— Занят чем? Рисованием?

Я сжал челюсть.

— Зачем вы приехали? — спросил я.

— Затем, что я волнуюсь. Твой отец тоже волнуется. Мы не видели тебя три месяца.

— Вы не видели меня три года. И вас это устраивало.

— Не говори ерунды.

— Это не ерунда. Это факт. Вы с отцом развелись, когда мне было десять, и с тех пор ваша забота обо мне ограничивается чеками на день рождения и Рождество.

Мать побледнела.

— Как ты смеешь, — сказала она тихо.

— Я смею, потому что мне двадцать пять, и я больше не ребёнок, которого можно вызвать к доске и отчитать за непослушание. Я живу своей жизнью. Работаю там, где хочу. Сплю с тем, с кем хочу.

— С кем? — её голос стал ледяным.

— Это не ваше дело.

— Ты мой сын. Это моё дело.

— Вы отказались от этого права, когда уехали в Швейцарию с новым мужем и забыли о моём существовании.

Тишина.

Я смотрел на мать — на её идеальный макияж, дорогие серьги, сжатые губы. И не узнавал её. Или узнавал — но больше не боялся.

— Я не для того тебя растила, — сказала она наконец, — чтобы ты связался с каким-то... богемным отребьем.

— Вы меня не растили. Меня растила няня.

— Оливер.

— Я ухожу, — я встал. — У меня работа.

— Твоя работа — убегать от реальности? — мать тоже встала. — Ты думаешь, я не знаю, что происходит? Ты думаешь, мне не докладывают? Этот художник — мужчина, да?

Я замер.

— Это не ваше дело, — повторил я.

— Это моё дело, потому что ты носишь мою фамилию. Потому что твои поступки отражаются на всей семье.

— Мне плевать на семью.

— Ты будешь жалеть.

— Я уже жалею. О том, что вы приехали.

Я вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Эмма подняла голову, но ничего не сказала. Я прошёл мимо, нажал кнопку лифта, вышел на улицу.

Лондон был серым и дождливым.

Как всегда.

Как внутри меня.

Я набрал номер Тьерри.

— Алло? — его голос был сонным.

— Я еду к тебе.

— Что случилось?

— Расскажу при встрече.

— Ты в порядке?

— Нет, — сказал я. — Но буду.

— Почему?

— Потому что ты есть.

Я повесил трубку, поймал такси и всю дорогу смотрел на дождь за окном.

---

Тьерри встретил меня на лестнице.

Он не задавал вопросов — просто взял за руку, увёл в студию, усадил на диван. Снял с меня пиджак — мокрый, тяжёлый. Снял очки, протёр их, надел обратно.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Я замёрз.

— Врёшь.

— Одиннадцатый раз.

— Я больше не считаю. Говори, что случилось.

Я рассказал.

Про мать, про отца, про детство, про то, как я научился быть одиноким. Про её слова про «богемное отребье». Про то, как я хлопнул дверью.

Тьерри слушал молча.

Когда я закончил, он обнял меня.

— Мне жаль, — сказал он.

— Не надо. Я привык.

— К одиночеству?

— К тому, что меня не понимают.

— Я тебя понимаю.

— Потому что ты художник?

— Потому что я люблю тебя.

Я замер.

Он сказал это — так просто, так буднично, как будто говорил «подай мне кофе» или «сегодня холодно».

— Ты не можешь меня любить, — сказал я.

— Могу.

— Ты знаешь меня всего месяц.

— Достаточно, чтобы понять, что ты — человек, которого я искал всю жизнь.

— Я сложный.

— Я тоже.

— Я не умею выражать эмоции.

— А я умею за двоих.

— Я могу причинить тебе боль.

— А я могу исцелить тебя.

Я смотрел на него — на его спокойное лицо, тёплые глаза, лёгкую улыбку. И верил.

Впервые в жизни я верил, что кто-то может любить меня по-настоящему.

— Я ещё не готов сказать это в ответ, — сказал я.

— Я подожду.

— А если никогда?

— Я всё равно подожду.

Он поцеловал меня — нежно, бережно, как будто я был сделан из стекла.

А я закрыл глаза и позволил себе просто быть.

Любимым.

Несовершенным.

Счастливым.