Глава 10. Акт второй: обнаженная натура

День показа начался с того, что я не узнал Тьерри.

Он стоял посреди студии в чёрных брюках и белой рубашке — простой, чистой, без единого пятнышка краски. Волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он выглядел как модель с обложки дорогого журнала — и совершенно не похож на того художника-бунтаря, к которому я привык.

— Ты смотришь, — заметил он.

— Я всегда смотрю.

— Сегодня особенно.

— Сегодня особенный день.

Он подошёл, поправил узел моего галстука — чёрный шёлк, идеальная форма. Его пальцы пахли мылом, а не краской. Впервые за месяц.

— Ты волнуешься? — спросил я.

— Ужасно, — признался он. — Но когда ты рядом, волнение становится... приятным.

— Как щекотка?

— Как адреналин перед прыжком с парашютом.

— Ты прыгал с парашютом?

— Нет. Но представляю, что это было бы похоже на это чувство.

Я взял его за руку.

— Пойдём, — сказал я. — Покажем миру твоё искусство.

Галерея «Риверсайд» находилась в старом складском здании на юге Лондона. Белые стены, высокие потолки, идеальный свет. К моменту нашего прихода там уже собралось около сотни человек — критики, коллекционеры, журналисты, просто любители прекрасного.

Тьерри нервничал.

Я чувствовал это по тому, как он сжимал мою руку — сильнее, чем обычно. По тому, как его дыхание стало поверхностным. По тому, как он время от времени проводил свободной рукой по волосам, хотя они и так лежали идеально.

— Всё будет хорошо, — прошептал я.

— А если нет?

— Будет. Я юрист. Я не даю непроверенных гарантий.

Он улыбнулся — напряжённо, но благодарно.

Первые полчаса прошли в режиме «высокой готовности». Тьерри общался с гостями, отвечал на вопросы, объяснял свои работы. Я стоял чуть поодаль, с бокалом воды в руке, и следил, чтобы никто не подливал ему шампанского — он был ещё слаб после болезни.

— Вы тот самый юрист? — ко мне подошла женщина лет сорока, с короткой стрижкой и пронзительными зелёными глазами. — Оливер Чепмен?

— Да, — я слегка наклонил голову. — А вы?

— Анна Рид, арт-критик из The Guardian. Я слышала, что вы — муза Тьерри.

— Я его юрист.

— Юристы не носят такие дорогие часы, — она кивнула на мой «Omega». — И не смотрят на своих клиентов с такой нежностью.

Я не нашёлся, что ответить.

Анна улыбнулась и отошла, оставив меня с неприятным чувством, что меня раскусили.

К середине вечера Тьерри осмелел. Он говорил громче, жестикулировал активнее, даже смеялся — тем самым смехом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Я смотрел на него и думал: «Боже, как же я его люблю».

Я думал это впервые.

Не «я знаю», не «я ещё не готов», а просто — «я люблю его».

Слова крутились на языке, просились наружу, но я не давал им выйти. Не здесь. Не сейчас. Слишком много людей. Слишком много шума. Слишком много риска.

— Оливер, — Тьерри подошёл ко мне, когда поток гостей на минуту иссяк. — Ты видел ту картину?

— Какую?

— Вон ту, — он кивнул на дальнюю стену.

Я посмотрел.

И замер.

Там висел мой портрет.

Тот самый, который он нарисовал в студии — с уставшими глазами, хрупкой шеей, неприкрытой болью. Я не знал, что он привёз его сюда. Не знал, что выставил на всеобщее обозрение.

— Тьерри, — сказал я. — Мы же договаривались. Это не для галереи.

— Я передумал.

— Ты не можешь просто так передумать.

— Я художник. Могу всё.

— Это моё лицо. Моя жизнь. Моя душа, которую ты выставил напоказ.

Тьерри посмотрел на меня — спокойно, без тени раскаяния.

— Твоя душа прекрасна, Оливер. Люди должны это видеть.

— Я не хочу, чтобы люди это видели.

— Почему?

— Потому что это моё. Только моё. И твоё. Не для продажи, не для критики, не для этих... — я обвёл рукой зал, — этих незнакомцев.

Тьерри взял меня за руку.

— Идём, — сказал он.

— Куда?

— Убирать картину.

Он повёл меня через зал, ловко лавируя между гостями. Подошёл к портрету, снял его со стены и поставил лицом к стене.

— Что вы делаете? — раздался голос владельца галереи. — Это же центральный экспонат!

— Теперь нет, — ответил Тьерри. — Эта картина не продаётся.

— Но мы договорились...

— Я передумал.

Он взял меня под руку и вывел из зала.

Мы стояли в коридоре, одни. Из-за двери доносился приглушённый гул голосов.

— Зачем ты это сделал? — спросил я.

— Потому что ты прав. Это наше. Не для посторонних глаз.

— Но это же твоё искусство.

— Моё искусство — это я. А это — мы. Это разные вещи.

Я смотрел на него — взлохмаченного после того, как провёл рукой по волосам, раскрасневшегося от волнения, счастливого и напуганного одновременно.

— Тьерри, — сказал я.

— М?

— Я люблю тебя.

Он замер.

Не дышал. Не моргал. Просто стоял и смотрел на меня расширенными глазами.

— Что ты сказал? — прошептал он.

— Я люблю тебя, — повторил я. — Любил с того самого дня, как ты шантажировал меня контрактом. Может быть, даже раньше. Может быть, всегда.

Тьерри открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Ты врёшь? — спросил он.

— Впервые в жизни — нет.

Он рассмеялся — громко, счастливо, запрокинув голову. А потом обнял меня так крепко, что у меня захрустели рёбра.

— Я ждал этого, — сказал он в моё плечо. — Целую вечность.

— Ты ждал месяц.

— Для меня это вечность.

Мы стояли в коридоре, обнявшись, пока кто-то из гостей не открыл дверь и не кашлянул деликатно.

— Простите, — сказал незнакомец. — Туалет здесь?

— Здесь, — ответил Тьерри не оборачиваясь. — Но лучше поищите другой.

Когда незнакомец ушёл, мы рассмеялись — оба, одновременно, как будто между нами не было стен и контрактов и долгих недель молчания.

— Оливер, — сказал Тьерри.

— М?

— Я тоже тебя люблю. Но ты уже знаешь.

— Знаю. Но приятно слышать.

— Тогда слушай чаще, — он взял моё лицо в ладони. — Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Люблю.

С каждым словом он целовал меня — в лоб, в щёки, в нос, в губы.

— Теперь ты мой, — сказал он.

— Я всегда был твоим.

— Просто боялся признаться.

— Просто не умел.

— А теперь?

— Теперь учусь.

Мы вернулись в зал, держась за руки. Не скрываясь. Не стесняясь. Не боясь.

Несколько голов повернулись в нашу сторону. Кто-то улыбнулся, кто-то поднял бровь, кто-то сделал вид, что не заметил. Мне было всё равно.

Я шёл рядом с Тьерри, держал его за руку и впервые в жизни чувствовал, что я — дома.

Вечер закончился успехом.

Тьерри продал три картины — кроме портрета, который он тут же забрал себе. Критики писали заметки в телефонах, владельцы галерей обменивались визитками, шампанское лилось рекой.

Я стоял у стены, пил минеральную воду и наблюдал.

— Оливер, — ко мне подошла Анна Рид из The Guardian. — Ваш художник — гений.

— Он не мой, — сказал я. — Он сам по себе.

— А вы скромничаете. Я видела, как вы смотрели на него. И как он смотрел на вас.

— Мы просто коллеги.

— Врёте, — она улыбнулась. — Но это не моё дело. Скажите лучше: портрет, который он убрал — это вы?

— Не знаю, — солгал я.

— Знаете. И я знаю. Но не буду писать об этом. Некоторые вещи должны оставаться личными.

Она ушла.

А я остался стоять у стены, думая о том, что даже незнакомые люди видят то, что я так долго прятал.

Тьерри подошёл ко мне, когда гости начали расходиться.

— Устал? — спросил он.

— Ужасно.

— Поехали домой.

— Ты сказал «домой».

— Я всегда говорю «домой», когда говорю о студии. С тех пор, как ты там появился.

Мы вышли на улицу. Ночь была холодной, но ясной — на небе виднелись звёзды, которых обычно не разглядеть сквозь лондонский смог.

— Спасибо, — сказал Тьерри.

— За что?

— За то, что сказал. За то, что пришёл. За то, что остался.

— Я никуда не ухожу.

— Ты обещал?

— Я не даю обещаний, которые не могу сдержать.

— А это можешь?

— Могу, — я взял его за руку. — Я останусь. Навсегда.

Тьерри улыбнулся.

— Я люблю тебя, Оливер Чепмен.

— Я люблю тебя, Тьерри Лоран.

Впервые я сказал это не с трудом. Не через силу. А легко, как дышал.

Потому что это была правда.

Самая простая и самая сложная правда в моей жизни.