Глава 2. Эскиз под ребрами

Первая неделя в студии Тьерри Лорана стала для меня испытанием, к которому невозможно подготовиться.

Я думал, что самое сложное — это хаос. Грязные тряпки, разбросанные по полу кисти, банки с краской без крышек, которые высыхали и превращались в пластиковые монолиты. Я думал, что буду страдать от запаха скипидара и табака, от вечного полумрака, от продавленного дивана, на котором моя спина отказывалась расслабляться.

Но нет.

Самым сложным оказался Тьерри.

Он не был громким. Не был навязчивым. Он вообще мог молчать часами — сосредоточенно водить кистью по холсту, иногда отходить на шаг, щуриться, снова подходить. В эти моменты он напоминал мне хирурга: такая же тотальная концентрация, такое же отстранённое выражение лица.

Проблема была в другом.

Он забывал, что я существую.

Не в том смысле, что игнорировал — нет. Он отвечал, когда я задавал вопросы. Кивал, когда я напоминал о дедлайнах. Даже благодарил, когда я приносил кофе.

Но он не видел меня.

Он видел пятно. Функцию. Предмет мебели, который умеет говорить.

И это бесило.

— Ты злишься, — сказал Тьерри на пятый день, не отрываясь от холста.

— Нет.

— Твой пульс подскочил. Я слышу, как ты скрипишь зубами.

— Это профессиональное.

Он наконец повернулся.

Я сидел на диване с ноутбуком на коленях — проверял почту, отвечал на письма, делал вид, что работаю. Тьерри посмотрел на меня поверх мольберта. Его глаза были странного цвета — не карие и не зелёные, а что-то среднее, болотное, с золотыми крапинками.

— Ты скучаешь, — сказал он.

— Я работаю.

— Ты скучаешь по своему офису. По стеклянным стенам и идеальному порядку. По костюму, в котором можно прятаться.

Я поднял голову.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — Тьерри отложил кисть. — Твой пиджак — это броня. Галстук — удавка, которая помогает тебе не кричать. А очки... — он сделал паузу, — очки — это способ не видеть то, что ты не хочешь замечать.

Я медленно снял очки.

— А теперь я ослеп, — сказал я сухо. — И не вижу, как ты портишь свой холст.

Тьерри усмехнулся.

Он подошёл ко мне — в своей обычной манере, плавно, бесшумно, как хищник, который не сомневается в своей добыче. В одной руке он держал чистую кисть, в другой — банку с чёрной краской.

— Дай руку, — сказал он.

— Нет.

— Оливер.

— Я уже сказал: ты не прикасаешься ко мне без спроса.

— Я спрашиваю.

— А я отказываю.

Тьерри наклонил голову. Его взгляд скользнул по моему лицу — к глазам, к губам, к тому месту на шее, где бился пульс.

— Ты боишься, — сказал он тихо.

— Я не боюсь.

— Боишься. Не меня. Себя. Ты боишься, что тебе понравится.

Я встал.

Это было резко — диван жалобно скрипнул, ноутбук чуть не упал на пол. Я успел подхватить его, прижать к груди и сделать шаг назад.

— Ты переходишь границы, — сказал я.

— Это моя студия.

— Это мой контракт.

Мы смотрели друг на друга. Я — с ноутбуком в руках, как со щитом. Он — с кистью и краской, как с оружием.

— Хорошо, — Тьерри первым опустил взгляд. — Как скажешь, мистер Чепмен.

Он отошёл к мольберту. Взял другую кисть. Начал смешивать краски.

А я остался стоять посреди студии с бешено колотящимся сердцем и пониманием, что проиграл этот раунд.

---

В субботу Тьерри не работал.

Я пришёл в студию по привычке — в девять утра, с кофе из дома, с папкой документов, которые нужно было подписать. Но дверь оказалась заперта.

Я постучал.

Никто не ответил.

Я позвонил.

Трубку сняли после шестого гудка.

— Что тебе нужно? — голос Тьерри был хриплым, как будто он только что проснулся.

— У нас встреча с галереей в понедельник. Нужно обсудить концепцию.

— Обсудим в понедельник.

— Тьерри.

— Оливер.

— Открой дверь.

Тишина.

Потом щелчок замка, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы я мог протиснуться внутрь.

Тьерри выглядел уставшим. Не просто невыспавшимся — а по-настоящему, глубоко уставшим, будто ночь выпила из него все соки. На нём была старая футболка с дыркой на плече и спортивные штаны. Волосы торчали в разные стороны.

— Ты заболел? — спросил я.

— Нет.

— Тогда почему ты не спишь?

— Потому что не могу, — огрызнулся он. — Это достаточная причина?

Я прошёл внутрь.

Студия выглядела так же, как вчера, — разве что на полу прибавилось окурков. Окно было распахнуто настежь, холодный воздух смешивался с запахом масляной краски и чего-то сладкого.

— Ты пил? — спросил я.

— Немного.

— Один бокал, — напомнил я.

— Ты не моя мать.

— Я твой юрист. И если ты сорвёшь дедлайн из-за похмелья, я буду выглядеть идиотом.

Тьерри посмотрел на меня с такой ненавистью, что я на секунду пожалел о своих словах.

— Ты прав, — сказал он вдруг тихо. — Ты выглядишь идиотом. Но не из-за меня. Из-за того, что до сих пор здесь.

Он развернулся и ушёл в дальнюю комнату — туда, где, как я знал, была спальня. Дверь захлопнулась.

Я остался один.

Я мог уйти. Это было самое разумное — собрать папку, оставить записку «приходи в себя, увидимся в понедельник» и свалить. У меня были свои выходные, свой диван, свой порядок.

Вместо этого я заварил кофе.

Нашёл на полке пачку печенья — открытую, но ещё съедобную. Поставил всё на поднос и постучал в спальню.

— Тьерри.

— Отъебись.

— Я принёс кофе.

— Отъебись дважды.

— Я не уйду.

Дверь распахнулась.

Тьерри стоял на пороге, сжимая дверной косяк так, что побелели костяшки. Его глаза были красными — от недосыпа или от слёз, я не мог понять.

— Что тебе нужно, Оливер? — спросил он безжизненно. — Ты хочешь, чтобы я работал? Я не могу. Ты хочешь, чтобы я был милым и разговорчивым? Я не хочу. Ты хочешь... — он запнулся.

— Я хочу, чтобы ты поел и выпил кофе, — сказал я ровно. — А потом — чтобы ты лёг спать. По-настоящему. И завтра — продолжил работу.

— Почему тебе не всё равно?

— Потому что мне платят за то, чтобы мне не было всё равно.

Тьерри усмехнулся — горько, безрадостно.

— Врёшь, — сказал он. — Ты платишь себе сам. Твоя фирма не даёт тебе бонусов за то, чтобы нянчиться с депрессивным художником.

— Откуда ты знаешь про мои бонусы?

— Я гуглил тебя. Читал интервью с твоим партнёром. Он сказал, что ты «амбициозный молодой специалист, который пойдёт на всё ради успеха».

Я поморщился.

Это был Маркус Грейсон — старший партнёр, мужчина под шестьдесят, который любил красивые фразы и не любил, когда их перевирали.

— Это был комплимент, — сказал я.

— Это было предупреждение.

— Для кого?

— Для меня, — Тьерри взял кружку с подноса, сделал глоток, поморщился. — Горячий.

— Кофе должен быть горячим.

— Я люблю тёплый.

— А я люблю, когда мой клиент не умирает от истощения за две недели до важного показа.

Тьерри посмотрел на меня поверх кружки.

В его взгляде больше не было ненависти. Была усталость. И что-то ещё — хрупкое, незащищённое, то, что он явно не хотел показывать.

— Знаешь, что самое паршивое в одиночестве? — спросил он.

— Что?

— Ты забываешь, каково это — когда кто-то о тебе заботится. И когда кто-то вдруг начинает — ты не веришь. Думаешь, что это обман. Или жалость. Или способ получить что-то взамен.

— А это не так? — спросил я.

— С тобой — не знаю. С тобой я никогда не могу угадать.

Он взял печенье, надкусил, жевал медленно, глядя в пол.

Я стоял рядом с подносом в руках и чувствовал себя нелепо. Я должен был уйти час назад. Должен был оставить его одного, как он просил. Но что-то держало меня здесь — может быть, то же самое, что заставило согласиться на эту работу.

Я поставил поднос на пол.

— Ложись спать, — сказал я. — Я посижу в студии, проверю документы. Если что-то понадобится — кричи.

— Ты не обязан.

— Я знаю.

Тьерри допил кофе, поставил пустую кружку на поднос.

— Ты странный, Оливер, — повторил он свою любимую фразу.

— Ты уже говорил.

— Стоит повторить.

Он закрыл дверь.

Я слышал, как он лёг на кровать, как скрипнули пружины, как наступила тишина. И только потом вернулся в студию, сел на диван, открыл ноутбук и понял, что не вижу ни одной буквы.

Перед глазами стояло его лицо — красные глаза, сжатые губы, хрупкая, незащищённая шея.

Я провёл рукой по лицу, надел очки и заставил себя работать.

---

В воскресенье Тьерри был другим.

Он выспался — это было заметно. Под глазами исчезли тени, движения стали плавными, а не дёрганными. Он даже побрился — я впервые увидел его гладкий подбородок и с трудом узнал.

— Ты похож на подростка, — сказал я.

— Ты похож на моего школьного учителя, — парировал он. — У того тоже были такие же строгие очки.

— Ты учился в школе?

— Все учились, Оливер. Даже гении.

— Ты не гений.

— А кто тогда?

Я промолчал.

Тьерри работал весь день — сосредоточенно, почти яростно. Он набросал три новых эскиза, переписал концепцию, позвонил в галерею и договорился о переносе показа на три дня. Я сидел рядом, правил договоры, отвечал на письма и время от времени ловил себя на том, что смотрю на него.

Не на его руки — хотя они были красивыми, длинными, с идеальными пропорциями.

Не на его лицо — хотя оно было до неприличия фотогеничным.

На него.

На то, как он работает — с какой самоотдачей, с какой болью, будто каждый мазок кисти выдирает из него кусок души.

— Ты снова смотришь, — сказал Тьерри, не оборачиваясь.

— Я проверяю, не пролил ли ты краску на договор.

— Договор в папке.

— А вдруг.

Он обернулся и улыбнулся — легко, почти невесомо.

— Ты врун, Оливер Чепмен.

— Я юрист. Юристы не врут, они интерпретируют факты.

— Интерпретируй это, — Тьерри подошёл ко мне и протянул лист бумаги. — Эскиз для галереи.

Я взял лист.

Это был рисунок углём — чёрным, жирным, почти агрессивным. На нём были двое. Один стоял, другой сидел. Тот, что стоял, нависал над тем, что сидел, как скала, как стена, как преграда.

— Кто это? — спросил я.

— Не узнаёшь?

Я присмотрелся.

Силуэт сидящего — очки, собранные волосы, напряжённая спина. Это был я.

— Ты нарисовал меня, — сказал я.

— Да.

— Зачем?

— Затем, что ты — часть проекта.

— Я не давал согласия.

— Ты дал согласие, когда подписал контракт. Пункт 12.4: «Исполнитель имеет право использовать образ Заказчика в творческих целях при условии сохранения анонимности».

Я открыл рот.

Закрыл.

— Ты это специально вставил?

— Я юрист, Оливер. Я умею читать договоры.

— Ты художник.

— И то и другое — манипуляция реальностью, — он повторил свою фразу, но теперь в ней не было насмешки. Была уверенность.

Я смотрел на рисунок.

Я узнавал себя — не по чертам лица (их почти не было, один силуэт), а по позе. Напряжённая спина, сжатые кулаки, взгляд в пол. Я выглядел как человек, который готовится к удару.

— Почему ты нарисовал меня таким? — спросил я.

— Каким?

— Защищающимся.

— А ты разве нет? — Тьерри сел на край дивана, рядом со мной, но не касаясь. — Ты всегда защищаешься, Оливер. От эмоций, от людей, от самого себя. Твой пиджак — броня. Очки — щит. А твоя улыбка — это оружие, которым ты отстреливаешься от тех, кто пытается подойти слишком близко.

— Ты читаешь лекции по психологии?

— Я художник. Художники видят то, что другие прячут.

Мы замолчали.

Тишина была густой, почти осязаемой. Я чувствовал тепло его тела — в десяти сантиметрах от моего плеча. Слышал его дыхание — ровное, спокойное. Чувствовал запах — больше не ванили, а чистого мыла и чего-то древесного.

— Тьерри, — сказал я.

— М?

— Ты нарушаешь границы.

— Какие?

— Ты сидишь слишком близко.

— Ты не просил меня отодвинуться.

— Я прошу сейчас.

— А если я не хочу?

Я повернул голову.

Его лицо было совсем рядом. Я видел шрамик над бровью, родинку на скуле, трещинку на губе — будто он в детстве упал и разбил её, и она зажила неправильно.

— Тогда я встану сам, — сказал я.

— И уйдёшь?

— И уйду.

— А завтра вернёшься?

Я замер.

Потому что это был самый страшный вопрос из всех, которые он мог задать.

Завтра я должен был вернуться. Ради работы. Ради сделки. Ради денег. Но в его устах это звучало иначе — как обещание, как угроза, как приговор.

— Вернусь, — сказал я.

— Потому что контракт?

— Потому что контракт.

Тьерри улыбнулся — той улыбкой, которая не касалась глаз.

— Врёшь, — сказал он тихо. — Но я подожду, когда ты скажешь правду.

Он встал, отошёл к мольберту и продолжил работать.

А я остался сидеть на диване с рисунком в руках, глядя на собственный силуэт и понимая, что он прав.

Я врал.

Не про контракт. Про то, почему я вернусь завтра.

Потому что контракт был всего лишь бумагой.

А причина была в мужчине с чёрными пальцами и болотными глазами, который умел видеть то, что я прятал.

---

Вечером, когда стемнело, Тьерри включил свет.

Жёлтые лампы на длинных проводах свисали с потолка, отбрасывая странные тени на стены. Студия превратилась в пещеру — тёплую, уютную, опасную.

— Ты голоден? — спросил Тьерри.

— Не особо.

— Я закажу пиццу.

— Не надо.

— Оливер.

— Что?

— Ты слишком много отказываешь.

— Я слишком много соглашаюсь, — возразил я. — Иначе меня бы здесь не было.

Тьерри достал телефон, заказал две пиццы и бутылку колы.

— Я не буду это есть, — сказал я.

— Будешь.

— Я веган.

— Врёшь.

— Вегетарианец.

— Тоже врёшь. Я видел, как ты вчера ел сэндвич с ветчиной.

— Это была индейка.

— Индейка — это мясо.

— Но не коровье.

Тьерри закатил глаза, но улыбнулся.

Пиццу привезли через полчаса. Мы ели на полу — потому что стола в студии не было, — сидя на старых подушках. Тьерри пил колу прямо из бутылки, я — из пластикового стаканчика.

— У тебя есть семья? — спросил Тьерри, жуя.

— Есть.

— Где они?

— В Лондоне.

— Ты с ними живёшь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне двадцать пять.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который ты получишь.

Тьерри откусил кусок пиццы, прожевал, проглотил.

— Моя мать умерла, когда мне было десять, — сказал он ровно. — Отец женился снова, когда мне было двенадцать. Мачеха меня ненавидела. В шестнадцать я ушёл из дома. С тех пор живу один.

Я замер с куском пиццы на полпути ко рту.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Затем, что ты спросил.

— Я не спрашивал.

— Ты спросил глазами. Твои глаза всегда спрашивают, даже когда твой рот молчит.

Я положил пиццу обратно в коробку.

— Мне жаль, — сказал я.

— Не надо. Жалость — это последнее, что мне нужно.

— А что тебе нужно?

Тьерри посмотрел на меня — долго, пристально, так, что у меня зачесались ладони.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Может быть, просто чтобы кто-то был рядом. Не из-за денег. Не из-за славы. А потому что ему это нужно так же, как и мне.

Тишина.

Я слышал, как тикают часы на стене. Как шумит за окном вечерний Лондон. Как бьётся моё сердце — слишком громко, слишком предательски.

— Мне пора, — сказал я, поднимаясь.

— Уже?

— Уже.

Я надел пиджак, взял папку, подошёл к двери.

— Оливер, — позвал Тьерри.

Я обернулся.

Он стоял посреди студии, в жёлтом свете ламп, с куском пиццы в руке и странным выражением на лице — наполовину насмешливым, наполовину испуганным.

— Ты вернёшься завтра? — спросил он.

Я сжал ручку двери.

— Вернусь, — сказал я.

— Потому что контракт?

— Потому что контракт.

— Врёшь.

Я открыл дверь.

— Знаю, — сказал я и вышел в холодную лондонскую ночь.