Глава 8. Рабочая встреча после полуночи
После визита матери я стал другим.
Не кардинально — я всё так же носил костюмы, застёгивал их на все пуговицы и не позволял себе расслабляться на людях. Но Тьерри, который видел меня без защиты, говорил, что во мне что-то сломалось.
— Или наоборот, — поправлял он. — Раскололось. Чтобы выросло что-то новое.
— Ты говоришь как психолог.
— Я говорю как человек, который смотрит на тебя каждый день.
Дело было не только в матери. Дело было в том, что после её визита я впервые за долгое время позволил себе злиться. По-настоящему, глухо, с желанием разбить что-нибудь о стену.
Я не разбил.
Вместо этого я приехал в студию, лёг на диван и уставился в потолок.
— Что ты чувствуешь? — спросил Тьерри, садясь рядом.
— Пустоту.
— Это не пустота. Это место, где когда-то была боль. Ты её выпустил, и теперь там ничего нет.
— И что туда положить?
— Что хочешь. Любовь. Надежду. Смысл.
— Звучит как инструкция к сборке мебели.
— Мебель тоже нужно собирать с любовью, — он улыбнулся. — Иначе она развалится.
Я не ответил. Но подумал, что он прав.
---
В пятницу вечером мы сидели на крыше — пили вино, смотрели на звёзды, которых почти не было видно из-за городских огней. Тьерри курил, выпуская дым в небо, и молчал.
— О чём ты думаешь? — спросил я.
— О том, как странно устроена жизнь.
— В каком смысле?
— Я искал тебя три года, — сказал он. — Не специально, конечно. Я просто знал, что есть кто-то, кто меня поймёт. Кто не будет бояться моего хаоса. И вот ты пришёл. В своём идеальном костюме и с лицом человека, который никогда не смеётся.
— Я смеюсь.
— Теперь — да. А раньше?
Раньше я не смеялся. Раньше я улыбался вежливо, профессионально, с нужной долей тепла, но внутри оставался пустым. Только с Тьерри я научился смеяться по-настоящему — громко, запрокинув голову, не стесняясь того, что кто-то услышит.
— Ты изменил меня, — сказал я.
— Ты изменил себя сам. Я просто был рядом.
— Скромность тебе не идёт.
— А тебе идёт всё, — он потушил сигарету. — Даже твоя дурацкая серьёзность.
— Моя серьёзность не дурацкая.
— Очень даже дурацкая. Ты можешь расслабиться хотя бы на пять минут?
— Я расслаблен.
— Ты сидишь с прямой спиной, даже когда пьёшь вино.
Я выпрямился ещё больше — специально, чтобы его позлить.
Тьерри рассмеялся и толкнул меня в плечо. Я не удержал равновесие — кресло качнулось, и я чуть не упал. Он успел схватить меня за руку и притянуть к себе.
— Вот так, — сказал он, прижимая меня к своей груди. — Теперь ты расслаблен.
— Это не расслабление, это падение.
— Это доверие. Ты позволил мне себя поймать.
Я не спорил.
Потому что он был прав. Я позволил. Впервые в жизни я позволил кому-то поймать меня, когда я падал.
---
В субботу утром я проснулся от того, что Тьерри водил пальцем по моей спине.
— Который час? — спросил я сонно.
— Раннее утро.
— Сколько?
— Неважно. Спи.
— Я не могу спать, когда по мне водят пальцем.
— А что ты можешь делать, когда по тебе водят пальцем?
Я перевернулся на спину и посмотрел на него.
Он лежал рядом — взлохмаченный, заспанный, с лёгкой щетиной на подбородке.
— Ты не брился, — заметил я.
— Ты не жаловался раньше.
— Раньше я не замечал.
— А теперь замечаешь?
— Теперь я замечаю всё, что касается тебя.
Он улыбнулся — медленной, утренней улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
— Оливер, — сказал он.
— М?
— Ты когда-нибудь жалел, что согласился на эту работу?
— Нет.
— Ни разу?
— Ни разу, — я провёл пальцами по его щеке, чувствуя щетину под подушечками. — Даже в тот день, когда ты шантажировал меня контрактом.
— Это был не шантаж. Это был аргументированный торг.
— Ты художник. Ты не умеешь торговаться.
— Зато я умею рисовать. И любить.
Он сказал это так естественно, что я снова почувствовал укол в груди. Он говорил «любить» легко, как будто это было самым обычным делом. Для меня же это слово было тяжёлым, как камень.
— Ты слишком много говоришь о любви, — сказал я.
— А ты слишком мало.
— Я просто не привык.
— Привыкай, — он поцеловал меня в нос. — У тебя будет много времени.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я никуда не ухожу.
Я закрыл глаза и позволил себе поверить.
---
В воскресенье пришло письмо от галереи.
Показ переносился на неделю вперёд — технические проблемы с освещением. Тьерри воспринял это спокойно — даже с облегчением, — потому что три работы всё ещё не были завершены.
— У тебя есть ещё время, — сказал я.
— Время — это роскошь. И проклятие.
— Почему проклятие?
— Потому что чем больше времени, тем больше сомнений. Я начинаю переделывать, переписывать, перерисовывать. В итоге либо получается шедевр, либо я всё уничтожаю.
— Уничтожаешь?
— Бывало, — он пожал плечами. — Я сжигал холсты. Резал их ножом. Выбрасывал в мусорку.
— И что потом?
— Потом жалел. Но было поздно.
Я посмотрел на холсты, стоящие вдоль стен. Алые, чёрные, белые — они дышали, жили, кричали.
— Не уничтожай эти, — сказал я.
— Почему?
— Потому что они — часть меня. Ты рисовал их, когда я был рядом.
Тьерри долго смотрел на меня.
— Ты прав, — сказал он наконец. — Они — часть тебя. Как и я.
Он подошёл, обнял меня, уткнулся носом в шею.
— Я люблю тебя, Оливер, — прошептал он.
— Я знаю, — ответил я.
— Ты ещё не готов сказать это в ответ?
— Нет.
— Я подожду.
Я обнял его в ответ и закрыл глаза.
Три слова, которые могли изменить всё. Три слова, которые я никогда не говорил никому.
Я не знал, готов ли я их произнести. Но знал, что если и произнесу когда-нибудь, то только ему.
---
В понедельник меня вызвали к Маркусу.
— Садись, Оливер, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Есть разговор.
Я сел.
— Твоя мать звонила мне, — начал он. — Она обеспокоена.
— Её беспокойство — не моя проблема.
— Ты же знаешь, она — крупный клиент фирмы. Я не могу игнорировать её звонки.
— Это называется конфликт интересов. Вы не должны были обсуждать меня с ней без моего согласия.
— Оливер, — Маркус поднял голову. — Я работаю с тобой три года. Ты лучший молодой юрист в моей практике. Но то, что происходит сейчас... — он запнулся, — это влияет на твою работу.
— Ничто не влияет на мою работу.
— Ты опоздал на встречу с клиентом в пятницу.
— На три минуты.
— Ты никогда не опаздывал раньше.
— Люди меняются.
— Меняются, — согласился Маркус. — Но не всегда в лучшую сторону.
Я сжал челюсть.
— Что вы хотите мне сказать? — спросил я.
— Я хочу сказать, что ты должен быть осторожен. Не только в работе. В жизни. Этот художник... он не из твоего круга.
— Это предупреждение?
— Это совет. Как старшего коллеги.
— Я его не просил.
Маркус вздохнул.
— Хорошо, — сказал он. — Иди. Работай. Но помни: у каждого выбора есть последствия.
Я вышел из кабинета, сел в лифт и спустился на первый этаж. Вместо того чтобы ехать в студию, я пошёл пешком. По Темзе. Мимо парламента, мимо Биг-Бена, мимо тысяч людей, которые жили своей жизнью и не знали, что внутри меня разрывается что-то важное.
«Он не из твоего круга».
Какого круга? Круга снобов, которые измеряют людей деньгами и фамилиями? Круга адвокатов, которые видят только контракты и упускают жизнь? Круга моей матери, которая променяла сына на швейцарского банкира?
Я не хотел принадлежать к этому кругу.
Я хотел принадлежать Тьерри.
Но сказать это вслух было страшно. Потому что это означало окончательный разрыв с прошлым. С семьёй. С карьерой, которую я строил годами.
Я остановился у моста, посмотрел на воду.
Тёмная, холодная, быстрая.
Как моя жизнь до него.
— Оливер? — голос Тьерри прозвучал из динамика телефона.
— Я не приеду сегодня, — сказал я.
— Что случилось?
— Ничего. Я просто... мне нужно побыть одному.
— Ты врёшь.
— Двенадцатый раз. Я уже сбился.
— Не уходи в себя, — попросил Тьерри. — Пожалуйста.
— Я не ухожу. Я просто... перевариваю.
— Переваривай здесь. Со мной.
— Не могу.
— Можешь. Ты просто не хочешь показывать мне свою слабость.
Я молчал.
— Оливер, — голос Тьерри стал мягче. — Ты не обязан быть сильным каждый день. Иногда можно быть слабым. Иногда можно плакать. Иногда можно просто прийти домой и сказать: «Мне плохо, обними меня».
— У меня нет дома.
— Есть. Моя студия — твой дом. С того самого дня, как ты принёс зубную щётку.
Я закрыл глаза.
— Я приеду, — сказал я.
— Жду.
Я развернулся и пошёл в сторону студии.
Не быстро, не медленно. Просто — шёл.
К нему.
Домой.
---
Тьерри встретил меня на лестнице, как всегда. Не задавал вопросов. Не лез с расспросами. Просто взял за руку и увёл внутрь.
— Садись, — сказал он, усаживая меня на диван.
— Я не хочу сидеть.
— Тогда ложись.
Он уложил меня на диван, сам лёг рядом, обнял. Я уткнулся носом в его грудь и вдохнул запах краски и табака.
— Рассказывай, — сказал он.
— Не хочу.
— Тогда молчи.
Мы лежали молча. Я слушал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. И постепенно моё собственное сердце начинало биться в том же ритме.
— Знаешь, что я понял сегодня? — спросил я.
— Что?
— Что я боюсь не потерять тебя. Я боюсь потерять себя.
— Себя без меня?
— Себя с тобой. Я не знаю, кто я, когда ты рядом.
— Ты — Оливер. Просто Оливер. Не юрист, не сын своих родителей, не человек в идеальном костюме. Просто Оливер, которого я люблю.
Я поднял голову.
В темноте студии его глаза светились — золотыми крапинками, как всегда, когда он смотрел на меня.
— Почему ты меня любишь? — спросил я.
— За то, что ты есть.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который имеет значение.
Я поцеловал его — долго, глубоко, с отчаянием и надеждой.
— Я ещё не готов сказать это в ответ, — прошептал я.
— Я подожду.
— Ты всегда ждёшь.
— Потому что ты стоишь того.
Я закрыл глаза и провалился в сон — без снов, без тревог, без страхов.
Потому что рядом был он.
Мой дом.
Моя любовь.
Моё «пока ещё не сказанное, но уже существующее» «я люблю тебя».