Глава 4. Ультиматум в алых тонах

Проснулся я от того, что кто-то дышал мне в шею.

Тёплое, ритмичное, чуть влажное дыхание скользило по коже, заставляя волоски на затылке вставать дыбом. Я не открывал глаза — боялся, что это сон. Что сейчас я открою их и обнаружу себя в своей стерильной спальне, на белых простынях, с пустотой вместо тепла.

Но запах краски и скипидара говорил об обратном.

— Ты не спишь, — пробормотал Тьерри мне в затылок.

— Сплю, — прошептал я.

— Спящие не разговаривают.

— Тогда я разговариваю во сне.

Он усмехнулся — вибрация прошла по моей спине, от лопаток до копчика. Его рука лежала на моём животе, тяжёлая, горячая, собственническая. Я должен был отодвинуться. Должен был встать, одеться, уйти до того, как наступит утро.

Но было уже утро. Серый лондонский свет пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на полу полосы. И я всё ещё был здесь. В его кровати. В его объятиях. В его жизни.

— Который час? — спросил я.

— Не знаю. Мои часы в студии.

— У тебя есть телефон.

— Телефон в студии.

— Ты специально не хочешь знать время, чтобы я не ушёл.

— Раскусил, — Тьерри поцеловал меня в плечо.

Я открыл глаза.

Комната была маленькой — грязно-белые стены, высокий потолок, в углу стопка книг и пустая бутылка из-под вина. На полу валялась моя рубашка, брюки, его футболка. Беспорядок, который в любом другом контексте вызвал бы у меня приступ тревоги.

Но сейчас я смотрел на этот хаос и чувствовал... покой.

— Мне нужно идти, — сказал я.

— Встреча в десять, помню. Но сейчас только восемь.

— Откуда ты знаешь?

— По солнцу. Художники умеют определять время по свету.

— Ты определяешь время по солнцу, но не знаешь, где твой телефон?

— Телефоны скучные. Солнце — красивое.

Я перевернулся на спину.

Тьерри опёрся на локоть и смотрел на меня сверху вниз — взлохмаченный, заспанный, с отпечатком подушки на щеке. Без своей обычной маски дерзости он выглядел младше. Уязвимее. Человечнее.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О работе.

— Врёшь.

— О контрактах.

— Опять врёшь.

Я притянул его к себе и поцеловал — просто чтобы он замолчал. Поцелуй был утренним, неспешным, без той животной жадности, что была вчера. Мягким. Почти невинным.

Тьерри ответил — лениво, с полузакрытыми глазами, проводя языком по моей нижней губе.

— Оливер, — сказал он, отстраняясь.

— М?

— Ты можешь остаться ещё на час?

— Нет.

— На полчаса?

— Нет.

— На пятнадцать минут?

Я вздохнул.

— На десять, — сдался я. — И я буду смотреть на часы.

— Ты же их не видишь без очков.

— Я чувствую время кожей. Юристы умеют.

Тьерри рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Я смотрел на его кадык, на тонкую кожу шеи, на синюю жилку, которая билась под ней. И думал о том, что через десять минут я встану, оденусь и уйду. В свой мир. В свои правила. В свою клетку.

— Ты слишком много думаешь, — сказал Тьерри, перестав смеяться.

— Это моя работа.

— Твоя работа — думать о чужих проблемах. А сейчас ты думаешь о своих.

— Это одно и то же.

— Нет, — он провёл пальцем по моей груди, рисуя невидимые узоры. — О чужих проблемах ты думаешь головой. О своих — сердцем.

— У меня нет сердца.

— Врёшь, — в третий раз за утро.

Я сел на кровати.

Простыня сползла, открывая моё тело — бледное, худощавое, с татуировкой на рёбрах. Тьерри смотрел на меня без стеснения, как смотрят на картину в галерее — изучающе, оценивающе, с лёгким прищуром.

— Ты красивый, — сказал он.

— Я обычный.

— Обычные люди не делают тату в семнадцать лет.

— Обычные люди делают.

— Обычные люди делают «маму» на плече. А не «помни о смерти» под рёбрами.

Я натянул простыню обратно.

— Ты смущаешься, — заметил Тьерри.

— Я замёрз.

— Врёшь.

— Четвёртый раз за утро. Новый рекорд.

Он улыбнулся — грустно, как-то по-особенному, с привкусом горечи. И вдруг сказал:

— Я боюсь, что ты уйдёшь и не вернёшься.

— Вернусь.

— Потому что контракт?

Я посмотрел на него.

Серый свет падал на его лицо, высвечивая тени под глазами и едва заметные морщинки в уголках губ — следы от сигарет, от бессонных ночей, от жизни, которая не была лёгкой.

— Потому что я хочу вернуться, — сказал я.

И это была правда.

---

В офис я приехал в десять пятнадцать.

Опоздание на пятнадцать минут — для меня это было катастрофой. Я не опаздывал никогда. Даже в пробках я выходил из машины и шёл пешком, только чтобы быть вовремя.

Но сегодня я стоял под душем в студии Тьерри, пользуясь его дешёвым шампунем, который пах чем-то химическим и сладким. Я пил его растворимый кофе из треснутой кружки с надписью «Paris». Я смотрел, как он одевается — медленно, небрежно, как будто время не имело значения.

И я понял, что пятнадцать минут — маленькая цена за это утро.

— Мистер Чепмен, — секретарша Эмма подняла голову, когда я вошёл в приёмную. — Мистер Грейсон вас искал.

— Скажите ему, что я уже здесь.

— Он хотел видеть вас срочно.

— Скажите ему, что я иду.

Я прошёл в свой кабинет, бросил папку на стол, поправил галстук. В зеркале заднего вида — я всё ещё был собой. Идеальный костюм, идеальная причёска, очки в металлической оправе. Никто не узнал бы, что три часа назад я лежал в кровати французского художника с его рукой на моём животе.

Никто, кроме меня.

— Оливер, — Маркус Грейсон вошёл без стука. — У тебя всё в порядке?

— В полном, — я поднялся. — Простите за опоздание. Пробки.

— Пробки, — повторил он с лёгкой усмешкой. — Ты первый раз за три года опоздал. Я уж подумал, что ты заболел.

— Я здоров.

— Хорошо. Садись. Есть разговор.

Мы сели напротив друг друга — я за своим столом, он в кресле для клиентов. Маркусу было под шестьдесят, но выглядел он на сорок пять — подтянутый, седой, с острым взглядом человека, который привык выигрывать.

— Как продвигается проект с художником? — спросил он.

— По графику. Показ через три недели. Работы будут готовы.

— Я слышал, ты проводишь там много времени.

— Это условие контракта. Он работает только в присутствии доверенного лица.

— Доверенного лица или тебя конкретно?

Я выдержал паузу.

— Не понимаю вопроса, — сказал я.

— Понимаешь, — Маркус сложил руки на груди. — Ко мне приходят слухи, Оливер. Что ты практически живёшь в его студии. Что ты убираешь там, готовишь, варишь кофе. Это не входит в твои обязанности.

— Это входит в мои обязанности — обеспечивать выполнение контракта. Если для этого нужно убрать мусор, я уберу мусор.

— И сварить кофе?

— И сварить кофе.

Маркус долго смотрел на меня.

Я не отводил взгляд. В этом я был профессионалом — я умел держать удар. Я умел не краснеть, когда спрашивали о том, о чём спрашивать не следовало. Я умел лгать так, что сам начинал верить в свою ложь.

Но Тьерри научил меня одной вещи: ложь пахнет страхом.

— Хорошо, — Маркус поднялся. — Верю. Но будь осторожен, Оливер. Такие, как этот твой художник, — они опасны. Не в криминальном смысле. В эмоциональном. Они затягивают. А потом бросают.

— Я не в той позиции, чтобы меня бросали, — сказал я.

— Каждый думает, что он в безопасности. До того момента, как падает.

Он вышел.

Я остался один, сжимая ручку так, что побелели костяшки.

---

В студию я вернулся после обеда.

Тьерри работал — стоял у огромного холста, на котором проступали алые и чёрные мазки. Он не обернулся, когда я вошёл, но я заметил, как напряглась его спина.

— Ты злишься? — спросил я.

— Нет.

— Тогда почему не смотришь на меня?

— Потому что если я посмотрю, то не смогу работать.

Я подошёл ближе.

Холст был огромным — два на три метра. На нём не было фигур, только цвет. Алый, густой, почти кровавый, перетекающий в чёрный. Алая агония. Чёрная пустота. Где-то на границе — слабый проблеск белого, похожий на надежду.

— Что это? — спросил я.

— Я не знаю. Я рисую то, что чувствую.

— А что ты чувствуешь?

— Страх, — он наконец повернулся. — Я боюсь, что ты уйдёшь. Не из-за работы. Из-за меня. Из-за того, что между нами происходит.

— Ничего не происходит, — сказал я.

— Врёшь.

— Тьерри.

— Оливер, — он отложил кисть. — Ты пришёл сегодня с таким лицом, будто тебя пытали. Что случилось?

— Ничего.

— Не ври мне. Пожалуйста. Это единственное, о чём я прошу.

Я сел на диван.

Снял очки, протёр их, надел снова. Посмотрел на свои руки — идеальный маникюр, никаких следов краски. Чистые. Стерильные. Мёртвые.

— Мой партнёр спросил обо мне, — сказал я. — Сказал, что я слишком много времени провожу здесь.

— И что ты ответил?

— Что это работа.

— А что правда?

— Правда в том, что я не знаю, — я поднял голову. — Я не знаю, что мы делаем, Тьерри. Это не работа. Но это и не отношения. Это что-то посередине, чему нет названия.

— У всего есть название, — он сел рядом. — Просто не все языки подходят.

— На каком языке это называется?

— На французском — «l'ombre». Тень.

— Тень чего?

— Тени нас. Того, кем мы могли бы быть, если бы перестали бояться.

Мы замолчали.

Я слышал, как тикают часы. Как шумит за окном улица. Как бьётся моё сердце — слишком громко, слишком предательски.

— Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, — сказал Тьерри.

— Какую?

— Я не сплю ни с кем, кроме тебя.

Я повернул голову.

Он смотрел на меня — серьёзно, без тени своей обычной насмешки.

— Это важно для тебя? — спросил я.

— Для меня — да. Для тебя?

Я думал.

Никогда раньше я не задавал себе этот вопрос. Мои отношения были мимолётными, поверхностными, без обязательств. Я спал с людьми, которые не спрашивали, сплю ли я с кем-то ещё. И мне было всё равно.

Но сейчас — с Тьерри — мне не было всё равно.

— Для меня — тоже, — сказал я.

— Тогда мы договорились? Никого, кроме нас. Пока это продолжается.

— А как долго это продолжается?

Тьерри улыбнулся — той улыбкой, которая касалась глаз.

— Пока ты не перестанешь врать, — сказал он.

Я взял его за руку.

— Я не вру, — сказал я.

— Врёшь.

— Шестой раз.

— Я считаю только те разы, что имеют значение.

Он поцеловал меня — нежно, почти по-девичьи, касаясь губами уголка губ. Я закрыл глаза и позволил этому поцелую сказать то, что я не умел говорить словами.

«Я боюсь. Я хочу. Я останусь. Я не знаю, как долго, но я останусь».

Когда он отстранился, на моих губах остался привкус кофе и ванили.

— Работай, — сказал я. — У тебя дедлайн.

— А ты?

— Я посижу. Посмотрю.

— На что?

— На тебя.

Тьерри взял кисть.

И я смотрел, как он работает — как алые мазки ложатся на чёрный фон, как рождается хаос, который почему-то казался мне прекрасным.

Я думал о словах Маркуса: «Они затягивают. А потом бросают».

Я думал о том, что никогда не был в позиции брошенного. Я всегда бросал первым. Уходил. Исчезал. Делал вид, что ничего не было.

С Тьерри это не сработает.

Потому что Тьерри — не тот, кого можно бросить.

Он — тот, кто останется. Даже когда я уйду. Даже когда я скажу, что всё кончено. Он будет здесь — в этом запахе краски, в этом хаосе, в этом алом цвете, который преследует меня теперь везде.

И это было страшнее всего.

Потому что я начинал верить, что хочу, чтобы он остался. Не в студии. В моей жизни. В моей постели. В моей голове, где до него не было места ни для кого.

Я надел очки, открыл ноутбук и сделал вид, что работаю.

Но краем глаза я всё равно смотрел на него.

На человека, который сломал все мои правила.

И которому я позволял это делать.