Глава 12. Исповедь на мольберте

Тот портрет, который Тьерри написал в утро после нашей ссоры, стал для нас чем-то вроде немого свидетеля. Он стоял в углу студии, повёрнутый лицом к стене — мы оба боялись на него смотреть. В нём было слишком много правды. Слишком много уязвимости. Слишком много того, что мы не привыкли показывать даже друг другу.

— Когда ты его закончишь? — спросил я однажды вечером.

— Не знаю, — ответил Тьерри. — Может быть, никогда.

— Почему?

— Потому что страшно. Я боюсь увидеть то, что получится.

— А что получится?

— Ты, — он посмотрел на меня. — Настоящий. Без масок. Без костюмов. Без очков, за которыми можно спрятаться.

— Звучит страшно.

— Поэтому я и боюсь.

Я подошёл к портрету, развернул его лицом к себе. Тьерри вздрогнул, но не остановил меня.

На холсте был я.

Не тот Оливер, который ходил в офис и подписывал контракты. Не тот, который пил минеральную воду на галерейных показах и делал вид, что ему всё равно.

Другой.

С растрёпанными волосами — я никогда не ходил с растрёпанными волосами. С приоткрытыми губами — как будто я только что сказал что-то важное. С глазами, в которых застыл вопрос: «Ты правда меня любишь?»

— Это... — я запнулся.

— Что?

— Это я в тот вечер. Когда мы поссорились.

— Да, — Тьерри подошёл и встал рядом. — Ты сидел на диване и смотрел на дверь. Я запомнил это выражение. Как будто ты боялся, что она откроется и оттуда придёт кто-то, кто разрушит всё, что мы построили.

— Или что она закроется и ты не вернёшься.

— Я вернулся.

— Я знаю. Но страх остался.

Тьерри обнял меня за плечи.

— Знаешь, что я понял за эти два месяца? — спросил он.

— Что?

— Что страх не исчезает. Он просто меняет форму. Сначала я боялся, что ты уйдёшь. Потом — что я не смогу дать тебе то, что тебе нужно. Потом — что ты разлюбишь меня, когда увидишь настоящего.

— А теперь?

— Теперь я боюсь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что однажды я проснусь и пойму, что мне всё приснилось.

— Не приснилось, — я повернулся к нему. — Я здесь. Реальный. С дурацкими очками и тату на рёбрах.

— И с улыбкой, которую я украл у судьбы.

— Ты ничего не крал. Я сам её отдал.

Тьерри улыбнулся — грустно, но тепло.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— А ты меня?

— Люблю, — ответил я без колебаний. Впервые без задержки, без сомнений, без страха. Просто — люблю.

Он поцеловал меня — легко, почти невесомо, как будто боялся, что я исчезну.

— Закончи портрет, — сказал я.

— Ты уверен?

— Уверен. Я хочу увидеть себя твоими глазами.

— А если тебе не понравится?

— Тогда мы его сожжём. Вместе. Как в старых фильмах.

Тьерри рассмеялся.

— Ты смотришь старые фильмы?

— С тобой — да.

Он взял кисть.

И начал работать.

А я сел на диван, как в тот вечер, и смотрел на дверь.

Но теперь я не боялся.

Теперь я знал, что за дверью — не угроза, а целый мир. И в этом мире был он. И я. И наша любовь, которая росла с каждым днём, с каждым мазком кисти, с каждым «я люблю тебя», сказанным шёпотом в темноте.

---

Портрет был готов через три дня.

Тьерри работал над ним с какой-то одержимостью — забывал есть, спать, говорить. Я не мешал. Только приносил кофе, поправлял одеяло, когда он засыпал прямо за мольбертом.

— Готово, — сказал он на третий день, отступая на шаг.

Я подошёл.

На меня смотрел незнакомец.

Мои глаза — да. Мои волосы — да. Мои очки — да. Но выражение лица... Я никогда не видел себя таким. Спокойным. Умиротворённым. Счастливым.

— Это я? — спросил я.

— Это ты, — ответил Тьерри. — Каким я тебя вижу, когда ты не знаешь, что я смотрю.

— Когда я не знаю?

— Ты думаешь, что я всегда смотрю на холст. Но иногда я смотрю на тебя. И в эти моменты ты другой. Не юрист. Не сын своих родителей. Не человек, который боится показать слабость. Просто — Оливер. Мой Оливер.

Я смотрел на портрет и не узнавал себя.

Но хотел узнать.

Хотел стать тем человеком, которого он видел.

— Повесь его на стену, — сказал я.

— Ты уверен?

— Уверен. Пусть висит. Напоминание.

— О чём?

— О том, кем я могу быть. С тобой.

Тьерри повесил портрет на стену — напротив дивана, чтобы мы видели его каждый день.

— Знаешь, что я хочу? — спросил он.

— Что?

— Чтобы ты нарисовал меня.

— Я не умею рисовать.

— Я научу.

— Терпеливый ученик?

— Самый непонятливый, — он улыбнулся. — Но я люблю тебя. Поэтому потерплю.

Он дал мне простой карандаш и лист бумаги.

— Рисуй, — сказал он. — Всё, что видишь.

— Я вижу тебя.

— Тогда рисуй меня.

Я начал водить карандашом по бумаге. Криво, неумело, дрожащей рукой. Линии не слушались, пропорции съезжали, тени ложились не туда.

— Ужасно, — сказал я, глядя на результат.

— Да, — согласился Тьерри. — Это ужасно. Но это ты. Ты рисовал меня. Не идеально. Не правильно. Но искренне.

— И это имеет значение?

— Это имеет всё значение.

Он взял мой рисунок и прикрепил его к стене — рядом со своим портретом.

— Теперь мы висим рядом, — сказал он. — Твой идеальный я и мой неидеальный ты.

— Ты перепутал.

— Ничего я не перепутал. Ты идеален для меня. А я — для тебя. Даже когда рисую как ребёнок.

Я рассмеялся.

— Ты невозможен.

— Я художник. Мы все невозможны.

Мы стояли перед стеной, на которой висели два портрета — его гениальная работа и моя неумелая каракула. И почему-то именно этот контраст казался мне самым правильным символом наших отношений.

Не идеальных. Не правильных. Не выверенных по контракту.

А настоящих.

---

В тот вечер мы сидели на крыше — уже в который раз, но каждый раз это чувствовалось по-новому. Город внизу горел огнями, небо было тёмно-синим, почти чёрным.

— О чём ты думаешь? — спросил Тьерри.

— О том, как странно устроена жизнь.

— В каком смысле?

— Месяц назад я боялся даже смотреть тебе в глаза. А теперь я живу в твоей студии, рисую твои портреты и говорю, что люблю тебя.

— И как тебе?

— Страшно. Но хорошо.

— Страшно и хорошо — это мои любимые ощущения, — Тьерри отпил вино. — Они означают, что ты живёшь. По-настоящему. Не существуешь, не функционируешь, не выполняешь обязанности — а живёшь.

— Ты думаешь, я не жил раньше?

— Ты жил, — он посмотрел на меня. — Но ты не чувствовал. Боялся чувствовать. Потому что чувства — это боль. А боль — это уязвимость.

— А теперь?

— Теперь ты чувствуешь. И не умираешь.

— Пока нет.

— И не умрёшь, — он взял мою руку. — Я рядом.

— А если тебя не станет?

— Не станет — значит, не судьба. Но пока я здесь, я буду делать всё, чтобы ты чувствовал. Даже если это больно. Даже если страшно. Потому что это лучше, чем пустота.

Я молчал.

Потому что он был прав.

Пустота внутри меня, которая была раньше — она ушла. Исчезла. Растворилась в его прикосновениях, в его словах, в его любви.

А на её месте появилось что-то новое.

Что-то живое.

Что-то, что я боялся потерять.

Но ещё больше боялся никогда не иметь.

— Тьерри, — сказал я.

— М?

— Ты когда-нибудь думал о будущем?

— В каком смысле?

— О нас. О том, что будет через год, через пять, через десять.

— Думал, — он кивнул. — И каждый раз прихожу к одному и тому же.

— К чему?

— Что мы будем вместе. Где-то. Как-то. Неважно где и как. Главное — вместе.

— Ты не боишься, что это наивно?

— Боюсь. Но наивность — это единственное, что спасает нас от цинизма. Если я перестану верить, что мы будем вместе, я перестану пытаться. А без попыток нет ничего.

— Ты философ.

— Я художник. Мы все немного философы.

Мы допили вино.

Тьерри поставил бокалы на пол, потянулся ко мне. Поцеловал — долго, глубоко, с привкусом вишни и надежды.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я люблю тебя, — ответил я.

И в этот раз слова не застряли в горле.

Они вылетели легко, свободно, как птицы из клетки.

Потому что клетки больше не было.

Была только свобода.

И он.

И я.

И наша любовь, которая не нуждалась в контрактах.