Глава 5. Студия на окраине совести

Третья неделя нашего странного соглашения началась с того, что Тьерри перестал спать.

Я заметил это не сразу. Сначала списал на творческий кризис — он много работал, почти не отрываясь от холста, и я думал, что это просто одержимость. Но к среде стало ясно: дело не в работе.

— Ты выглядишь как зомби, — сказал я, войдя в студию в четверг утром.

— Спасибо, комплимент от тебя особенно ценен, — Тьерри сидел на полу, прислонившись к стене, с кружкой кофе в руках. Под глазами залегли тёмные круги, лицо было бледным, пальцы дрожали.

— Ты не спал?

— Спал.

— Сколько?

— Достаточно.

Я подошёл ближе, наклонился и заглянул ему в глаза. Красные белки, расширенные зрачки — не от краски, не от недосыпа. От чего-то другого.

— Ты принимаешь что-то? — спросил я.

— Кофеин.

— Тьерри.

— Оливер, — он передразнил мой тон. — Отстань. Я просто много работаю.

— Ты много работаешь уже две недели, и это не мешало тебе спать. Что изменилось?

Он опустил взгляд.

Я сел рядом — на холодный пол, прямо в пыль и крошки от печенья, которые мы не убирали уже несколько дней. Это было так непохоже на меня, что я сам удивился.

— Ты, — сказал Тьерри тихо. — Ты изменился.

— Я?

— Ты приходишь каждый день. Ты остаёшься на ночь. Ты... — он запнулся, — ты смотришь на меня так, будто я имею значение.

— Ты имеешь значение.

— Для контракта.

— Для меня.

Он поднял голову.

В его глазах была такая тоска, такая усталость от самого себя, что у меня защемило в груди.

— Я боюсь, что это иллюзия, — сказал он. — Что ты просто играешь роль. Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что всё это было ошибкой. И уйдёшь.

— Не уйду.

— Не обещай.

— Я не обещаю. Я констатирую факт.

Тьерри усмехнулся — горько, надорванно.

— Ты даже здесь остаёшься юристом, — сказал он. — Факты, констатации, пункты договора. А где ты, Оливер? Где настоящий ты?

Я не ответил.

Потому что не знал.

Настоящий я — тот, кто делал тату в семнадцать лет и сбегал из дома? Или тот, кто носит костюмы за три тысячи фунтов и подписывает контракты? Или тот, кто лежит ночью в кровати французского художника, вцепившись в его плечи, и молит вселенную, чтобы утро не наступало?

Может быть, все трое.

Может быть, ни один.

— Я хочу тебя нарисовать, — сказал Тьерри.

— Ты уже рисовал.

— Не силуэт. Тебя. Настоящего.

— Я не позирую.

— Ты будешь просто сидеть. Или лежать. Или стоять. Как хочешь. Я просто хочу запечатлеть тебя таким, какой ты есть.

— А какой я есть?

— Уставшим. Красивым. Сломанным.

Я хотел отказаться. Это было бы разумно — не давать ему ещё один способ проникнуть в мою голову, ещё одну возможность увидеть то, что я прятал. Но вместо этого я сказал:

— Хорошо.

Тьерри удивился — я видел это по тому, как расширились его глаза.

— Правда?

— Правда. Но при одном условии.

— Какое?

— Ты поспишь сегодня. По-настоящему. Без кофеина и без живописных страданий.

Он улыбнулся — впервые за несколько дней.

— Ты жёсткий переговорщик, Чепмен.

— Это моя работа.

— А сейчас — не работа.

— Значит, это я.

---

Он рисовал меня три часа.

Я сидел на диване в своей обычной позе — с ноутбуком на коленях, в очках, с идеально прямой спиной. Но Тьерри велел мне расслабиться.

— Ты не в офисе, — сказал он. — Ты дома.

— Это не мой дом.

— Дом — это не стены, Оливер. Это место, где ты можешь быть собой.

Я попытался расслабиться. Откинулся на спинку дивана, вытянул ноги, снял пиджак. Через десять минут я забыл, что он смотрит на меня. Я просто работал — правил документы, отвечал на письма, иногда поднимал голову и смотрел на него.

Он работал молча.

Только иногда — когда делал особенно важный мазок — он прикусывал губу или щурился. В эти моменты я забывал, что я — модель. Я просто смотрел на него, на его руки, на то, как ловко они управляются с кистью.

— Не двигайся, — сказал он один раз, когда я потянулся к кружке.

— Ты сказал «будь собой». Я хочу пить.

— Подожди пять минут.

— Это шантаж.

— Это искусство.

Я рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но Тьерри услышал. Он поднял голову и посмотрел на меня с улыбкой.

— Я люблю твой смех, — сказал он.

— Я редко смеюсь.

— Я знаю. Поэтому особенно ценю.

Когда он закончил, я подошёл посмотреть.

На холсте был не я.

Ну, то есть формально — я. Очки, тёмные волосы, напряжённые плечи. Но глаза... глаза на портрете смотрели иначе. В них не было той холодной отстранённости, которую я привык видеть в зеркале. В них была боль. И усталость. И что-то ещё — хрупкое, почти детское, то, что я прятал так глубоко, что сам забыл о его существовании.

— Это не я, — сказал я.

— Это ты, — возразил Тьерри. — Тот, которого ты не показываешь миру.

— Я таким не выгляжу.

— Выглядишь. По ночам. Когда думаешь, что никто не видит.

Я отвернулся.

Потому что если бы я продолжал смотреть на этот портрет, я бы расплакался. А я не плакал. Никогда. Даже когда умерла моя собака, когда я был ребёнком. Даже когда отец сказал, что я никогда ничего не добьюсь.

— Убери это, — сказал я.

— Нет.

— Тьерри.

— Нет. Это лучшая моя работа за последние два года. Я не собираюсь её прятать.

— Тогда я уйду.

— Уходи. Но ты вернёшься. Потому что контракт.

— Потому что ты.

Мы смотрели друг на друга через комнату, полную красок и невысказанных слов.

— Потому что я, — повторил Тьерри. — Скажи это. Хотя бы раз.

Я молчал.

Он подошёл ко мне. Взял моё лицо в свои ладони — чёрные от краски, шершавые, тёплые. Посмотрел в глаза — прямо, не отводя взгляда.

— Скажи, — прошептал он.

— Я не могу.

— Можешь. Ты умеешь говорить всё, что угодно. Ты адвокат. Но ты никогда не говоришь о том, что действительно важно. Скажи сейчас.

Я закрыл глаза.

Перед внутренним взором стоял портрет — мои глаза, полные боли. Моя хрупкая, незащищённая душа, которую он каким-то чудом разглядел.

— Я возвращаюсь не из-за контракта, — сказал я. — Я возвращаюсь из-за тебя.

Тьерри выдохнул — так, будто задерживал дыхание несколько минут.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За честность.

Он поцеловал меня. Легко, почти невесомо, касаясь губами уголков губ.

А потом улыбнулся — светло, открыто, без своей обычной защиты.

— А теперь иди, — сказал он. — У тебя встреча в четыре.

— Ты помнишь моё расписание?

— Я помню всё, что касается тебя.

Я взял папку, пиджак, очки.

У двери обернулся.

Тьерри стоял посреди студии, в луче серого света, и смотрел на меня. Портрет — мой портрет — был у него за спиной.

— Ты поспишь сегодня? — спросил я.

— Если ты пообещаешь вернуться.

— Я вернусь.

— Тогда и я посплю.

Я вышел на улицу. Лондонское небо было низким и серым, как всегда. Но впервые за долгое время оно не казалось мне давящим.

Может быть, потому что внутри меня что-то изменилось.

Может быть, потому что я наконец-то сказал правду.

---

Вечером я вернулся.

Тьерри спал — на диване, свернувшись калачиком, подложив под голову свёрнутую футболку. Его лицо было безмятежным, почти детским. Я сел рядом, снял очки и просто смотрел на него.

Он был красивым.

Не той глянцевой красотой, которую показывают в журналах, а настоящей — с мешками под глазами, со шрамом над бровью, с трещинкой на губе. Красивым той красотой, которая остаётся, когда смываешь всю косметику и снимаешь маски.

— Ты смотришь, — пробормотал он, не открывая глаз.

— Смотрю.

— Я же просил не смотреть.

— Я нарушаю правила.

Он открыл глаза — мутные со сна, но уже тёплые.

— Ложись со мной, — сказал он.

— Я в костюме.

— Сними костюм.

— Здесь холодно.

— Я согрею.

Я вздохнул. Снял пиджак, повесил на спинку стула. Снял галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Лёг рядом — на узком диване, вплотную к нему.

Тьерри обнял меня, уткнулся носом в шею.

— Ты хорошо пахнешь, — сказал он.

— Это кондиционер для белья.

— Это ты.

Мы лежали в темноте.

За окном шумел Лондон — машины, сирены, чьи-то голоса. Но здесь, в этой студии, был только он и я. И то, что между нами происходило — то, чему я всё ещё боялся дать имя.

— Оливер, — сказал Тьерри.

— М?

— Ты когда-нибудь был влюблён?

— Нет.

— Ни разу?

— Ни разу.

— А сейчас?

Я долго молчал.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Может быть.

— Этого достаточно.

— Для чего?

— Для того, чтобы остаться.

Он поцеловал меня в шею — лёгким, почти невесомым поцелуем. Я закрыл глаза и позволил себе просто быть. Не думать о завтрашнем дне, о контрактах, о партнёрах, которые ждут от меня идеальности.

Просто быть.

С ним.

Здесь.

— Ты заслуживаешь любви, Оливер, — прошептал Тьерри.

— Я не верю в любовь, — ответил я.

— А во что ты веришь?

— В контракты. В обязательства. В то, что можно потрогать руками.

— Меня можно потрогать руками.

— Это другое.

— Это то же самое. Любовь — это просто контракт, который не написан на бумаге.

— Тогда какой в нём смысл?

— В том, что он не заканчивается. Даже когда одна из сторон нарушает условия.

Я открыл глаза.

В темноте я не видел его лица, только силуэт. Но я знал, что он смотрит на меня. Что ждёт. Что верит в то, во что я не верил никогда.

— Я не умею любить, — сказал я.

— Научишься.

— А если нет?

— Тогда я научу тебя.

Я не ответил.

Потому что впервые в жизни у меня не было слов.

Я просто лёг рядом с ним, чувствуя тепло его тела, слушая его дыхание, и думал о том, что, может быть — только может быть — он прав.

Может быть, любовь — это просто контракт.

Но с другим пунктом.

Пунктом, который нельзя нарушить.

Пунктом под названием «навсегда».