Глава 6. Поцелуй как доказательство в суде

К концу третьей недели я перестал ночевать в своей квартире.

Это случилось не вдруг — скорее, незаметно, как вода, которая просачивается сквозь трещину в дамбе. Сначала я оставался на ночь раз в два-три дня. Потом — через день. Потом — каждую ночь, находя себе оправдания: «уже поздно», «завтра рано вставать», «такси не вызвать».

В пятницу я пришёл в студию с небольшой дорожной сумкой.

Тьерри посмотрел на неё, поднял бровь, но ничего не сказал. Только улыбнулся — краешком губ, сдержанно, как будто боялся спугнуть.

— Что в сумке? — спросил он наконец.

— Зубная щётка. Сменная рубашка. Носки.

— Ты переезжаешь?

— Я экономлю на такси.

— Врёшь.

— Седьмой раз за неделю. Ты ведёшь счёт?

— Да, — он подошёл ко мне и забрал сумку. — Я веду счёт всему, что касается тебя.

Он унёс сумку в спальню, а я остался стоять посреди студии, чувствуя себя нелепо. Я, Оливер Чепмен, который три года назад отказался даже оставить зарядку для телефона в офисе коллеги, теперь принёс зубную щётку в студию художника-француза.

Мир сошёл с ума.

Или я сошёл с ума.

Или впервые в жизни я сделал что-то правильное.

— У меня для тебя сюрприз, — сказал Тьерри, выходя из спальни.

— Я не люблю сюрпризы.

— Этот тебе понравится.

— Сомневаюсь.

— Пойдём.

Он протянул мне руку. Я взял её — автоматически, как будто это было самым естественным в мире. Мы вышли из студии, поднялись на один лестничный пролёт, и Тьерри открыл дверь, на которой висела табличка «Не беспокоить. Творческий процесс».

За дверью оказалась крыша.

Не просто крыша — маленькая терраса с деревянным настилом, парой продавленных кресел и видом на весь Лондон. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона.

— Ты знал об этом? — спросил я.

— Я здесь живу два года. Конечно, знал.

— И не показывал?

— Ждал подходящего момента.

— И сейчас — подходящий?

Тьерри повернулся ко мне. Заходящее солнце освещало его лицо, делая его мягче, теплее, почти золотым.

— Сейчас — да, — сказал он. — Потому что сегодня ты принёс зубную щётку. Это много значит.

— Это просто зубная щётка.

— Это символ. Ты собираешься остаться. Не на ночь. Не на выходные. Ты собираешься быть здесь. По-настоящему.

Я не ответил.

Потому что он был прав.

Мы сели в кресла — тесные, неудобные, скрипучие. Тьерри достал откуда-то бутылку вина и два пластиковых стаканчика. Разлил, протянул мне.

— Ты помнишь наше первое правило? — спросил он.

— Один бокал в день.

— Ты помнишь.

— Я всё помню.

Мы чокнулись. Вино было терпким, горьковатым, с привкусом вишни. Я сделал глоток и посмотрел на город.

Лондон внизу кипел жизнью — машины, люди, огни. А здесь, наверху, была только тишина. И он. И я.

— Расскажи мне о себе, — попросил Тьерри.

— Что именно?

— То, чего ты никому не рассказываешь.

Я отпил ещё вина.

— Моя мать была юристом, — начал я. — Отец — банкиром. Они познакомились на деловом ужине, поженились через три месяца, родили меня через год. Развелись, когда мне было десять.

— Это грустно.

— Это жизнь. Они оба были занятыми людьми. У них не было времени на сантименты.

— А на тебя?

Я промолчал.

Тьерри протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

— Ты был одиноким ребёнком, — сказал он.

— У меня была няня.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Мы сидели молча. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя полосу алого света. Небо становилось тёмно-синим, почти чёрным.

— Знаешь, почему я стал художником? — спросил Тьерри.

— Почему?

— Потому что краски не врут. Красный — это красный. Чёрный — это чёрный. Ты не можешь сказать, что это белый, если это чёрный. В отличие от людей.

— А что люди делают?

— Люди говорят «я в порядке», когда всё разваливается. Говорят «я не обиделся», когда обижены до слёз. Говорят «это просто работа», когда речь о любви.

Он посмотрел на меня.

— Как ты, — добавил он.

— Я не обижаюсь до слёз.

— Врёшь.

— Восьмой раз.

— Я сбился со счёта.

Он улыбнулся, и я улыбнулся в ответ. Впервые — не сдержанно, не вежливо, а по-настоящему. С теплом в груди и лёгкостью в голове.

— Ты красивый, когда улыбаешься, — сказал Тьерри.

— Ты говорил это уже.

— Это правда.

— Обычно мне говорят, что я страшный, когда улыбаюсь.

— Кто эти идиоты?

— Коллеги.

— Твои коллеги — идиоты.

Я рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Тьерри смотрел на меня с таким выражением, будто я подарил ему что-то очень дорогое.

— Знаешь, что я вижу, когда ты смеёшься? — спросил он.

— Что?

— Семнадцатилетнего парня с тату на рёбрах. Того, который ещё не научился прятать эмоции за очками и галстуком.

Я перестал смеяться.

— Тот парень умер, — сказал я.

— Нет. Он просто спит. Глубоко. Ты его разбудил, когда принёс зубную щётку.

Мы допили вино.

Тьерри поставил стаканчики на пол, встал с кресла и подошёл к краю террасы. Я встал рядом.

Город внизу горел огнями — тысячи окон, тысячи жизней, каждая со своей историей.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что я никогда не смотрел на Лондон сверху.

— И как тебе?

— Красиво. Но холодно.

— Это потому что ты без пиджака.

— Это потому что ты украл мой пиджак.

— Я не крал. Я повесил его в шкаф. Чтобы он не мялся.

— Спасибо, заботливый.

— Я умею быть заботливым, — Тьерри повернулся ко мне. — Просто мне редко дают такую возможность.

— Почему?

— Потому что большинство людей не хотят, чтобы о них заботились. Они хотят, чтобы их развлекали. Или трахали. Или оставляли в покое.

— А чего хочешь ты?

— Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Это прозвучало так просто. Так невозможно просто.

— Я не умею быть счастливым, — сказал я.

— Научишься.

— А если нет?

— Тогда я буду счастлив за нас двоих.

Он поцеловал меня.

Холодный ветер дул с Темзы, трепал его волосы, забирался под мою тонкую рубашку. Но мне было тепло. Потому что его губы были горячими. Его руки — сильными. Его дыхание — моим.

— Пойдём внутрь, — сказал он, отстраняясь. — Ты замёрз.

— Я не замёрз.

— Ты дрожишь.

— Это не от холода.

Он усмехнулся, взял меня за руку и повёл обратно в студию.

---

Внутри было темно. Тьерри не стал включать свет — только зажёг несколько свечей, расставленных по комнате. Их жёлтое пламя танцевало на стенах, отбрасывая странные тени.

— Садись, — сказал он, кивнув на диван.

— Я не хочу сидеть.

— А что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты перестал задавать вопросы.

— А что я должен делать?

— То, что делал вчера.

— А что я делал вчера?

— Ты был тихим.

— Я был тихим, потому что рисовал.

— Тогда рисуй.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Хорошо, — сказал он. — Раздевайся.

— Что?

— Ты слышал. Если хочешь, чтобы я рисовал, — раздевайся. Я нарисую тебя обнажённым.

— Нет.

— Трусишь?

— Я не трушу. Я просто не хочу, чтобы моё тело висело в галерее.

— Это не для галереи. Это для меня.

Я колебался несколько секунд. Потом снял очки, положил их на стол. Расстегнул рубашку — пуговица за пуговицей, медленно, как будто раздевался перед собой.

Тьерри смотрел.

Не отрываясь. Не моргая.

Когда рубашка упала на пол, я замер. Холодный воздух коснулся кожи, заставляя мурашки бежать по спине.

— Продолжай, — сказал Тьерри.

Я расстегнул ремень. Ширинку. Брюки упали к ногам, и я перешагнул через них.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Трусы сними.

— Тьерри.

— Оливер.

— Это переходит границы.

— Ты установил границы в первый день. И сам же их нарушил, когда поцеловал меня.

Он был прав. Как всегда.

Я снял трусы. Встал перед ним — полностью обнажённый, беззащитный, дрожащий от холода или от страха — я уже не понимал.

Тьерри медленно обвёл меня взглядом — сверху вниз, снизу вверх.

— Ты прекрасен, — сказал он.

— Я обычный.

— Врёшь.

— Девятый раз.

— Я не считаю.

Он взял кисть. Набрал краски — чёрной, густой, маслянистой — и подошёл ко мне.

— Не двигайся, — сказал он.

— Что ты делаешь?

— Рисую.

Он прикоснулся кистью к моей груди. Холодная краска скользнула по коже, оставляя влажный след. Я вздрогнул, но не отступил.

Тьерри рисовал прямо на мне.

Чёрные линии ложились на мою бледную кожу — изогнутые, нервные, непредсказуемые. Он водил кистью по моей груди, по животу, по рёбрам, по ключицам. Его дыхание было ровным, сосредоточенным — как у хирурга.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как краска сохнет на коже, стягивая её.

— Готово, — сказал он через несколько минут.

Он отступил на шаг, чтобы посмотреть на свою работу. Я опустил взгляд — и увидел.

На моей груди, чёрным по белому, был нарисован тот самый портрет из студии. Мои глаза. Моя боль. Моя душа, которую он разглядел и вытащил на свет.

— Теперь ты носишь меня на себе, — сказал Тьерри.

— Это только краска.

— Краска смывается. Я остаюсь.

Я смотрел на свой торс, на чёрные линии, которые делали меня уязвимым. И впервые в жизни я не хотел это смывать.

Я шагнул к нему.

Взял его лицо в свои ладони — как он брал моё — и поцеловал. Жадно, глубоко, без остатка.

Он ответил. Сильно. Отчаянно. Вцепившись в мои плечи, не обращая внимания на чёрную краску, которая пачкала его пальцы.

— Я хочу тебя, — прошептал я ему в губы.

— Я твой, — ответил он.

Мы упали на диван — старые пружины жалобно заскрипели, свечи мигнули от сквозняка. Я был сверху, он — снизу. Мои руки скользили по его телу, срывая футболку, расстёгивая джинсы.

— Медленнее, — попросил он.

— Не могу.

— Можешь. Я никуда не денусь.

Я замер.

Свечи отбрасывали тени на его лицо — золотистые, тёплые. Он смотрел на меня снизу вверх с таким доверием, что у меня сжалось сердце.

— Я боюсь, — сказал я.

— Чего?

— Что наврежу тебе.

— Не навредишь.

— Я никогда никого не любил, Тьерри. Я не знаю, как это делается.

— Как умеешь, — он провёл пальцами по моей спине, по чёрным линиям краски. — Не надо быть идеальным. Просто будь.

Я опустил голову ему на плечо.

Вдохнул запах краски, табака и ванили.

— Я попробую, — сказал я.

— Этого достаточно.

Мы любили друг друга медленно.

Без той животной жадности, что была в первую ночь. Без надрыва, без криков, без слёз. Только дыхание, только прикосновения, только шёпот имён в темноте.

Когда всё закончилось, я лежал на его груди, слушая, как бьётся его сердце.

— Оливер, — сказал он.

— М?

— Ты когда-нибудь говорил кому-то «я люблю тебя»?

— Нет.

— А сейчас?

Я поднял голову.

В жёлтом свете свечей его лицо было спокойным и серьёзным.

— Я не готов, — сказал я.

— Я подожду.

— А если никогда?

— Я всё равно подожду.

Я поцеловал его в уголок губ и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Завтра я снова надену костюм, очки, маску. Завтра я буду юристом, который не плачет, не любит, не боится.

Но сегодня — сегодня я лежал в объятиях человека, который научил меня, что иногда можно просто быть.

Не идеальным.

Не правильным.

Просто — собой.

И этого было достаточно.