Глава 11

...Сознание возвращалось медленно, тяжёлыми, болезненными толчками. Сначала я почувствовала резкий, бьющий в нос запах нашатырного спирта, от которого в голове сразу же запульсировала острая, невыносимая боль. Каждое дыхание отдавалось тупой судорогой в животе, а левая щека казалась неестественно горячей и распухшей.

Я с трудом приоткрыла глаза, щурясь от яркого белого света. Надо мной был знакомый потолок нашей университетской столовой? Нет, это был чистый, белоснежный потолок медицинского пункта.

- Адиля!, Адиля, ты очнулась! - раздался совсем рядом дрожащий, заплаканный голос Мии.

Я медленно повернула голову на бок и замерла. На стуле рядом с моей кушеткой сидел Камиль. Его белоснежный медицинский халат был расстёгнут, дыхание - прерывистым, а на руках темнели свежие ссадины. Но страшнее всего был его взгляд. Я никогда не видела его таким. В его глазах, обычно полных тепла и доброты, сейчас горел такой пугающий, леденящий кровь огонь бешеной ярости, что у меня перехватило дыхание.

В голове всё ещё страшно гудело. Я попыталась сфокусировать взгляд на белом потолке, но перед глазами всё плыло. Во рту застыл горький вкус крови, а при каждом вздохе рёбра и живот отзывались тупой, ноющей болью.

Я с трудом разомкнула сухие губы и едва слышно говорю:

- Где я?

Мия, которая сидела рядом на краю кровати, крепко сжала мою руку. Её глаза были красными от слёз, а лицо - бледным. Сквозь всхлипы она говорит:

- В больнице, Адиля... Когда тебя туда, за корпус, потащили, я со всех ног побежала к нему на помощь. Я ворвалась прямо на их кафедру, кричала, как сумасшедшая. А когда мы с Камилем пришли... они уже ушли. Ты лежала на асфальте без сознания.

Я медленно повернула голову. Камиль по-прежнему сидел рядом на стуле у больничной койки, низко опустив голову. Его широкие плечи судорожно вздрагивали. Услышав мой голос, он медленно поднял взгляд. Его лицо было бледным, челюсти сжаты до хруста, а в глазах застыла такая пугающая, леденящая кровь ярость, замешанная на жгучей боли, что мне стало страшно.

Kamill :

Я сидел на кафедре госпитальной хирургии и невидящим взглядом смотрел в историю болезни пациента. На душе со вчерашнего вечера было паршиво и тревожно. После того как я встретил этих ублюдков из прошлого в переулке, образ бледной, дрожащей Адили не выходил у меня из головы.

Вдруг тяжёлая дубовая дверь кафедры с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В коридор, тяжело и прерывисто дыша, буквально влетела первокурсница. Это была Мия, подруга Адили. Её плащ был расстёгнут, волосы растрёпаны, а на лице застыл такой дикий, первобытный ужас, что у меня внутри всё мгновенно оборвалось. Бешеный адреналин ударил в голову до тошноты. Она оглядела притихшую аудиторию диким взглядом, зацепилась глазами за меня и, глотая слёзы, закричала на весь этаж:

- Камиль! Там... там Адиля!..

Я не дал ей договорить. В ушах оглушительно зашумела кровь. Я резко встал со своего места, с грохотом отбросив стул назад - он с треском перевернулся на паркет. Профессор и однокурсники ошарашенно замерли, но мне было плевать. Мне на всё было плевать.

Я в два шага пересёк кабинет, мёртвой хваткой схватил Мию за плечи и леденящим, чужим голосом спросил:

- Что с ней?! Где она?!

- Там... парни... - задыхаясь от плача, затараторила она, цепляясь пальцами за мой белый халат. - Они ворвались в столовую... Какой то парень схватил её за шиворот и утащил за универ... к старым складам... другой меня оттолкнул... Камиль, они её прибьют до смерти!

В ту же секунду всё моё лицо превратилось в каменную маску. Глаза сузились, превратившись в два лезвия, а челюсти сжались с такой силой, что зубы едва не раскрошились. Тот самый первобытный, страшный гнев мужчины, чьё самое святое посмели коснуться грязными руками, полностью подчинил себе мой разум.

Я отпустил Мию и, не говоря ни слова, сорвался с места. Я летел по коридорам четвёртого курса, сбивая с ног попадавшихся навстречу студентов. Белый халат развевался за моей спиной. Я перепрыгивал через три ступеньки, летя вниз, к выходу на задний двор. В моей голове набатом стучала только одна мысль, от которой перехватывало дыхание:

Ц«Только бы успеть. Только бы эти мрази не успели ничего сделать с моей Джасурой».

Ворвавшись во внутренний двор за складами анатомии, я резко затормозил, тяжело и хрипло дыша.

На сыром осеннем асфальте у кирпичной стены никого не было. Эти трусливые твари уже успели скрыться, сбежав как последние крысы. Но на земле, прямо в грязи, лежала разорванная сумка. А рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в холодный асфальт, без сознания лежала Адиля. Её нежно-розовый платок был сорван и испачкан, а на бледной, хрупкой щеке уже наливался страшный, багровый след от удара.

- Нет... Нет, нет, нет! - дикий, глухой рык вырвался из моей груди.

Я упал перед ней на колени прямо в грязь, полностью наплевав на свой чистый медицинский халат. Мои руки, руки будущего хирурга, судорожно дрожали, когда я бережно, едва дыша от сковавшего меня ужаса, приподнял её голову. Я лихорадочно прижал пальцы к её шее, пытаясь нащупать пульс. Есть. Слабый, но есть.

- Джасура... О Аллах, открой глаза, пожалуйста... - умолял я, и в моём голосе, который секунду назад мог колоть лёд, сейчас сквозила такая жгучая, невыносимая боль, что мне самому стало трудно дышать.

Когда сзади наконец подбежала плачущая Мия и вызванные врачи со скорой, я медленно поднялся на ноги. Я аккуратно взял Адилю на руки, бережно прижимая её хрупкое, избитое тело к своей груди так сильно, словно пытался закрыть её от всего этого жестокого мира. Но внутри меня в этот момент окончательно умерло всё человеческое по отношению к тем троим. Моя светлая сторона, мой Маляк, полностью выгорел дотла. Осталась только холодная, расчётливая ярость хирурга, который точно знает, куда и как нужно ударить, чтобы причинить максимальную боль. Я вёз её в больницу, а в моих мыслях уже созревал смертный приговор для Джейка, Макса и Джеймса. Они заплатят за каждую её слезинку. И заплатят очень дорого.