веселая жизнь
Двести тридцать седьмой «день дурака» они решили сделать особенным. Не просто стать почти людьми, а попробовать то, чего боялись больше всего: встретить рассвет на пляже, в воде, держась за руки.
— Мы же не растаем, — неуверенно сказала Хадя, когда они ехали к океану. — Вода нас не убьёт. Просто… неприятно.
— Как твоя любовь ко мне, — подколол Чимин.
— Моя любовь к тебе — это хроническое отравление, от которого нет лекарства.
Они нашли дикий пляж. Ни души. Чайки смотрели на них с подозрением, будто знали, что эти двое — не совсем живые. Бублика оставили в автодоме с миской крови и строгим наказом не грызть провода (он, конечно, погрыз).
Они разделись до купальников — старомодных, полосатых, купленных у бабульки на блошином рынке. Хадя выглядела смешно, но гордо. Чимин — ещё смешнее, потому что забыл надеть свои плавки поверх трусов, и из-под резинки торчала этикетка с надписью «100% хлопок».
— Ты идиот, — сказала Хадя, поправляя ему этикетку.
— Ты меня уже триста лет это говоришь. Придумай что-то новое.
— Ты прекрасный идиот.
Они вошли в воду. Холодная, солёная, она обжигала их вампирскую кожу, как слабый огонь. Но они шли дальше — по пояс, по грудь. Чимин сжал её руку так сильно, что, если бы она была человеком, хрустнули бы кости.
— Страшно? — спросил он.
— Ужасно. — Она улыбалась. — Но я с тобой.
Они стояли в океане, когда небо начало светлеть. Край солнца показался из-за воды — сначала золотая полоска, потом ослепительный край. Хадя зажмурилась. Чимин прикрыл её лицо своей ладонью, хотя сам тоже жмурился.
Они не загорели, не сгорели, не превратились в пепел. Просто стояли, мокрые, глупые, с закрытыми глазами, и чувствовали, как тепло разливается по коже — непривычное, почти болезненное, но… живое.
— Это было глупо, — прошептала Хадя, когда солнце поднялось выше, и они попятились к берегу, отплёвываясь от солёной воды.
— Это была жизнь, — повторил Чимин ту самую фразу из первой части. — Вечная. А в жизни бывают глупости.
Она поцеловала его в солёные губы. В этот момент их автодом чихнул двигателем — Бублик, оставшись без присмотра, каким-то образом завёл машину и пытался уехать. Автодом медленно, но уверенно катился к обрыву.
— КОТ! — заорали они одновременно и бросились вперёд, босиком по ракушкам, проклиная всё на свете.
Они успели. Запрыгнули в кабину, затормозили в трёх метрах от обрыва. Бублик сидел на водительском сиденье, лапа на руле, и смотрел на них с выражением: «Ну что, допрыгались?»
Хадя выдохнула, схватила кота, прижала к груди. Чимин обнял их обоих.
— Давай больше никогда не будем делать «день дурака»? — спросила она в его плечо.
— Давай будем делать его всегда, — ответил он. — Потому что, если мы перестанем быть дураками, мы перестанем быть собой.
Они сидели в автодоме у обрыва, мокрые, воняющие океаном, с котом, который только что чуть не убил их всех. Солнце поднималось выше, но они уже не боялись. Они пили холодную кровь из термоса, смотрели на бесконечную воду и молчали.
А потом Чимин включил радио, заиграло старое танго, и Бублик, который обычно игнорировал музыку, вдруг спрыгнул на пол и начал смешно перебирать лапами, пытаясь танцевать.
— Ты только посмотри, — прошептала Хадя.
— Он у нас гений, — серьёзно сказал Чимин.
Кот сделал пируэт, запутался в проводах и упал набок. Хадя расхохоталась — тем самым смехом, ради которого стоило жить вечность. Чимин смотрел на неё, на кота, на океан, на солнце, и думал: «Вот оно. Это и есть моя вечность. Нелепая, шумная, с песчаными бурями, ссорами, чесночными отравлениями и котом-камикадзе. И я ни за что не променяю её ни на что другое».
Они завели двигатель, развернулись и уехали — подальше от обрыва, ближе к следующему приключению. Бублик уснул на коленях у Хади, свернувшись в тот самый бублик. А Чимин тихонько напевал мелодию танго, которую так и не выучил до конца.
— Куда теперь? — спросила Хадя, закрывая глаза.
— В Антарктиду. Говорят, там пингвины с очень холодной кровью. Полезно для сосудов.
— Ты выдумываешь на ходу.
— Всегда.
И это было правдой. И это было прекрасно.
Конец (почти). Вечность продолжается.