сломанное обещание

Прошёл месяц. Чимин сдержал слово — не кусал её, не просил, даже когда голод становился невыносимым. Он охотился на преступников, которых сам же и находил в тёмных переулках. Хадя не спрашивала, чья это кровь. Она просто стирала его рубашки по утрам и делала вид, что не замечает красных пятен.

Но время шло. Хадя старела. Ей было двадцать три, а Чимин выглядел на двадцать — и так будет всегда. Сначала это не имело значения. Потом она заметила первую морщинку у глаз. Потом — седой волос.

— Ты всё ещё прекрасна, — сказал он, когда она показала ему серебряную нить.

— Но через двадцать лет я буду старухой. А через пятьдесят — прахом.

— Не говори так.

— Это правда, Чимин. — Она села напротив, взяла его холодные руки в свои. — Я не хочу умирать. Я не хочу оставлять тебя одного. Ты ждал двести лет. Не заставляй меня ждать в могиле.

Он молчал. Он знал, что она права.

— Я передумала, — прошептала Хадя. — Сделай меня вампиром.

— Нет.

— Чимин!

— Я сказал нет! — Он вскочил, отшвырнул стул. — Ты не понимаешь, что это такое. Вечность — это не романтика. Это когда все, кого ты любишь, умирают. Когда ты перестаёшь помнить их лица. Когда остаётся только голод и пустота.

— Тогда почему ты не покончил с собой?

Он замер.

— Потому что... я надеялся. Глупо, бессмысленно. Но я надеялся, что есть что-то ещё.

— И ты нашёл. Меня.

— И теперь я должен обречь тебя на ту же пытку? Нет.

Хадя встала, подошла к нему вплотную.

— Ты не обрекаешь. Ты даришь мне выбор. У меня его не было, когда я родилась человеком. Но сейчас — есть. И я выбираю быть с тобой. Навсегда.

Он посмотрел в её глаза — тёмные, бездонные, полные решимости.

— Если я сделаю это... пути назад не будет.

— Я знаю.

— Ты будешь пить кровь. Ты будешь убивать.

— Буду учиться контролировать. Как ты.

— Ты возненавидишь меня.

— Никогда.

Чимин закрыл глаза. Внутри него боролись две вечности — одна, в которой она умирает у него на руках через шестьдесят лет, и другая, в которой они оба становятся монстрами.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я дам ответ.

Но Хадя не стала ждать до завтра.

---

Ночью она пришла к нему в подвал — туда, где он прятался от солнца. Чимин лежал в гробу (она сшила ему подушку своими руками) и не спал. Знал, что она придёт.

— Ты меня не переубедишь, — сказала Хадя, садясь на край.

— Я не собираюсь.

— Тогда зачем тянуть?

Он сел. Его глаза в темноте светились янтарём — усталым, печальным.

— Потому что я люблю тебя, Хадя. И любовь — это когда ты готов отпустить, даже если это разрывает тебя на части.

— А я люблю тебя так, что не готова отпускать. Никогда.

Она расстегнула пуговицы на рубашке — не на шее, а на запястье. Протянула ему руку, повернув веной вверх.

— Укуси меня. Здесь. Чтобы я видела.

— Ты с ума сошла.

— Возможно. Но это мой выбор.

Чимин смотрел на её запястье. Видел, как бьётся под тонкой кожей жизнь. Голод заворочался внутри, но сразу же утих — потому что это была не охота. Это было жертвоприношение.

— Ты должна знать, — прошептал он, — обращение — это боль. Твоё сердце остановится. Ты умрёшь. А потом, через сутки, воскреснешь. Но те несколько минут между смертью и возвращением... они хуже всего, что ты пережила.

— Ты был там?

— Был. И до сих пор помню.

Хадя кивнула. Улыбнулась — спокойно, без страха.

— Тогда не оставляй меня одну в этой темноте.

Он взял её руку. Поцеловал запястье — нежно, почти благоговейно. Провёл клыками по коже.

— Я люблю тебя, — сказал он.

И укусил.

Хадя не вскрикнула. Только выдохнула, когда клыки вошли в вену. Чимин пил — медленно, осторожно, но крови нужно было много. Почти вся. Её лицо побледнело, губы посинели, веки отяжелели.

— Смотри на меня, — приказал он, отрываясь на секунду. — Не закрывай глаза.

— Я... вижу тебя... — прошептала она.

— Ещё немного.

Он допил. Хадя обмякла, её сердце замедлилось — раз, другой, третий... и остановилось. Чимин держал её в объятиях, чувствуя, как тело становится холодным. Он не плакал — вампиры не плачут. Но кровь из его глаз капала на её лицо, смешиваясь с её собственной.