укус

Ночью она пришла к нему в подвал — туда, где он прятался от солнца. Чимин лежал в гробу (она сшила ему подушку своими руками) и не спал. Знал, что она придёт.

— Ты меня не переубедишь, — сказала Хадя, садясь на край.

— Я не собираюсь.

— Тогда зачем тянуть?

Он сел. Его глаза в темноте светились янтарём — усталым, печальным.

— Потому что я люблю тебя, Хадя. И любовь — это когда ты готов отпустить, даже если это разрывает тебя на части.

— А я люблю тебя так, что не готова отпускать. Никогда.

Она расстегнула пуговицы на рубашке — не на шее, а на запястье. Протянула ему руку, повернув веной вверх.

— Укуси меня. Здесь. Чтобы я видела.

— Ты с ума сошла.

— Возможно. Но это мой выбор.

Чимин смотрел на её запястье. Видел, как бьётся под тонкой кожей жизнь. Голод заворочался внутри, но сразу же утих — потому что это была не охота. Это было жертвоприношение.

— Ты должна знать, — прошептал он, — обращение — это боль. Твоё сердце остановится. Ты умрёшь. А потом, через сутки, воскреснешь. Но те несколько минут между смертью и возвращением... они хуже всего, что ты пережила.

— Ты был там?

— Был. И до сих пор помню.

Хадя кивнула. Улыбнулась — спокойно, без страха.

— Тогда не оставляй меня одну в этой темноте.

Он взял её руку. Поцеловал запястье — нежно, почти благоговейно. Провёл клыками по коже.

— Я люблю тебя, — сказал он.

И укусил.

Хадя не вскрикнула. Только выдохнула, когда клыки вошли в вену. Чимин пил — медленно, осторожно, но крови нужно было много. Почти вся. Её лицо побледнело, губы посинели, веки отяжелели.

— Смотри на меня, — приказал он, отрываясь на секунду. — Не закрывай глаза.

— Я... вижу тебя... — прошептала она.

— Ещё немного.

Он допил. Хадя обмякла, её сердце замедлилось — раз, другой, третий... и остановилось. Чимин держал её в объятиях, чувствуя, как тело становится холодным. Он не плакал — вампиры не плачут. Но кровь из его глаз капала на её лицо, смешиваясь с её собственной.

— , — прошептал он. — Пожалуйста. Возвращайся ко мне.

И ждал.

Сутки. Двадцать четыре часа. Он не отпускал её ни на секунду. Кормил своей кровью — вливал в её губы, заставлял глотать. Она не дышала, но её тело не разлагалось. Смерть замерла в нерешительности.

На двадцать пятый час Хадя открыла глаза.

И они были красными.