Глава 9 - Прах подлунного мира. Серебряная брошь.

Сквозь багряное марево небес пробивались лучи хладного светила, ложась неверными бликами на мраморные плиты террасы. В самом сердце сада, за круглым столом из белоснежного камня, три фигуры застыли в чинной обстановке, исполненной обманчивого покоя.

Люцифер, отставив чашу с чаем, подался вперед. Его суровый лик, чье малейшее движение обычно внушало трепет легионам, ныне смягчилось в полуулыбке. — Твое замечание о поэзии Второго круга весьма проницательно, дитя, — произнес Король, и в рокоте его голоса проскользнули теплые нотки. — Немногие в сих чертогах находят время для чего-то иного, кроме заточки клинков да подсчета кровавых трофеев.

Элоиза, восседавшая напротив, изящно приподняла край тонкой чашки. — Красота, Ваше Величество, неизменно требует внимания. Подобно редкому саду, она увядает без заботливого взора. Мой дядя часто повторял: порядок в помыслах берет начало в умении ценить изящество слога.

— Твой дядя взрастил достойную преемницу, — Люцифер едва заметно кивнул, и когти его негромко постучали по столу. — Мне по нраву твой ум. В нем нет той удушающей серьезности, коей пропитаны камни сего дома.

Адальрикус сидел подле безмолвно. Взор принца неизменно возвращался к Элоизе. Её сладкие речи, в которых за внешней покорностью всегда угадывался острый клинок ума, начали действовать на него подобно яду привлекая внимание.

Асмодей, укрывшийся в тени ближайшей арки, не сводил глаз с этой сцены. Советник видел то, что ускользало от прочих: он приметил, как безупречная броня Адальрикуса дает едва различимую трещину при каждом переливе девичьего смеха. — Наш государь обрел себе нового собеседника, — прошептал Асмодей. — Поистине редкое зрелище.

Когда Люцифер, сославшись на дела совета, покинул террасу, над столом повисла тишина. Адальрикус медленно обратил главу к супруге.  — Ты на удивление быстро отыскала стезю к его расположению. Не чаял я, что беседы о виршах могут перевесить политический гнет дома Велиал.

— Порой, Ваше Высочество, искренний интерес к чужим думам весит более, нежели сотня легионов, — Элоиза спокойно поставила чашку на блюдце. — Вы ведь и сами способны молвить не только приказами, коль соизволите. Просто вы слишком свыклись с тем, что вас слушают, но, увы, не слышат.

— Ты вновь дерзаешь анализировать то, что не должно тебя касаться, — Адальрикус чуть прищурился.

— Это касается меня, раз уж я отныне часть вашей витрины, — она улыбнулась. — Не тревожьтесь, я не посягаю на ваш порядок. Но, быть может, я сделаю его чуть менее... запыленным.

За живой изгородью, в тени массивных колонн, сгрудились остальные жены.

— Вы только посмотрите на эту выскочку! — ярилась одна из жён, впиваясь ногтями в ладонь. — Восседает столь вольно, точно она здесь истинная хозяйка. И Король... он взирал на неё, как на родную кровь!

— Она вьет из них веревки, — добавила другая, чье лицо исказилось в досаде. — Сперва принц затворился в её покоях, ныне — это «семейное» чаепитие. Что она мнит о себе? Всего лишь девчонка из захолустного круга!

— Она ведет опасную игру, — прошипела третья. — Полагает, будто сладким гласом сумеет переписать законы нашего дома. Посмотрим, долго ли она продержится, когда Адальрикусу наскучит её «интеллект».

Адальрикус медленно отставил пустую чашу. Принц поднялся, расправляя плечи, и его массивная тень накрыла Элоизу. — Твои речи занятны, Элоиза, — произнес он, взирая на неё с высоты своего роста. В его червленых глазах на мгновение вспыхнул интерес, который он более не считал нужным скрывать. — С наступлением сумерек я почту твои покои своим присутствием. Жди меня.

За густой листвой послышался сдавленный вдох. Жены переглянулись в оцепенении: принц отродясь не назначал визитов столь открыто и властно, тем паче — на глазах у всего двора.

Элоиза продолжала восседать, изящно сложив руки на коленях, и лик её остался безмятежен, не озаренный ни тенью ликования. — Боюсь, Ваше Высочество, мне придется обмануть ваши ожидания, — спокойно отозвалась она. — Не приходите. Я не нуждаюсь в этом.

— Что ты сказала? — Адальрикус чуть прищурился. Голос его сделался тихим. — Ты дерзаешь отказывать наследнику престола?

— Я отказываю мужу, коий почитает свой визит за величайшую милость, — Элоиза легко поднялась и проследовала к краю террасы, туда, где за изумрудной зеленью мелькали пышные подолы платьев. — Коль вы переступите мой порог этой ночью, завтра в сем замке станет одной печатью меньше. Ваши жены уже точат клинки, Адальрикус. Если до них дойдет весть, что вы отличили меня столь поспешно, мне не выжить в хитросплетениях этих коридоров. Я предпочитаю мирный сон сомнительной чести вашего внимания.

Адальрикус проследил за её взором. Он резко обернулся к живой изгороди, и алые очи его полыхнули ледяным пламенем. Те, кто таился в тени, невольно отпрянули, ощутив, как воздух отяжелел от его гнева. — Они не посмеют. Каждая ведает свое место. Ни одна не дерзнет коснуться твоего порога без моего соизволения. Я — закон в этом доме, и коль я нареку тебя пребывающей под моей защитой, они не осмелятся и взгляда на тебя поднять.

Элоиза лишь горько усмехнулась, поправляя выбившуюся прядь рыжих волос. — Ваша защита — лишь очередная клетка, пусть и украшенная позолотой, — произнесла она, взирая ему прямо в глаза. — Вы столь привыкли распоряжаться судьбами легионов, что позабыли: в замках войны ведутся не мечами. Как бы то ни было... мне это не надобно. Не расточайте велений, я не намерена исполнять. — Она склонилась, и, не дожидаясь дозволения, направилась к выходу. Шаги её были тверды, а осанка — столь же непреклонна, как и у самого принца.

Адальрикус остался недвижим. Кулаки его сжались до белизны в костяшках, а массивная грудь тяжело вздымалась под сукном мундира.

Асмодей, выступая из полумрака приблизился к Адальрикусу, чей взор всё еще был прикован к пустому дверному проему, и в желтых очах советника заплясали искры кощунственного. — Какая неслыханная дерзость, Ваше Высочество, — прошептал он. — Девица из захолустья захлопывает двери пред ликом первородного наследника престола... Это и есть пагубный пример для прочих. Не сочтете ли вы благоразумным преподать ей краткий, но доходчивый урок? Пара дней в сырых казематах восточной башни обыкновенно возвращают должное почтение к высоким титулам. Или же, коль будет на то ваша воля, я самолично составлю для неё особый «наказ о благочинии», коий враз истребит в ней всякую охоту к грубости.

Адальрикус медленно обратил к нему главу. Взгляд его точно гранитная плита, пригвоздил Асмодея к месту. Алые очи принца потемнели, наливаясь цветом крови. — Ты забываешься, Асмодей. Она моя супруга. Каким бы ни был наш союз, отныне она носит имя Стенфоров. Помышлять о том, дабы «проучить» женщину за её прямоту — низость, коя не делает чести даже тебе. Твои ухищрения годны для усмирения черни в низших кругах, но не смей направлять их в сторону моего дома.

Асмодей тотчас склонился в нижайшем поклоне, сокрыв за маской подобострастия мимолетную вспышку досады. Его персты с острыми когтями на миг судорожно сжались, однако голос остался приторно-гладким. — Простите мою чрезмерную рачительность о незыблемости вашего авторитета, мой принц. Мои речи были продиктованы лишь безграничной преданностью вашему величию. Я не дерзаю более настаивать. — Советник выпрямился и взял со стола опустевшую чашу принца. — Раз уж леди Элоиза предпочла уединение вашему обществу, позвольте мне составить вам скромную компанию в роли собеседника, — промолвил он, принимаясь заваривать свежий чай. — Безмолвие — дурной соратник для воина по завершении столь утомительного утра. — Широкий рукав его одежд на краткое мгновение заслонил чашу от взора Адальрикуса. В этот миг из тайника в манжете Асмодея скользнул крошечный фиал. Едва заметная капля мутного, белесого зелья пала в темную влагу и мгновенно растворилась в ней, не оставив ни запаха, ни следа.

Адальрикус, поглощенный думами даже не поднял глаз.

— Испийте, Ваше Высочество, — вкрадчиво предложил Асмодей, отступая на шаг и замирая в позе почтения. — Этот сбор чудесным образом проясняет разум. Уверен, по прошествии времени вы воззрите на строптивость вашей новой супруги под совершенно иным, куда более занятным углом.

Адальрикус сделал глоток, не приметя, как в желтых глазах Асмодея полыхнуло торжество. Зелье действовало со стремительностью степного пожара: зрачки Адальрикуса расширились, без остатка поглощая алую радужку, а по телу его прошла едва заметная судорога.

— Вы слишком милосердны к ней, мой принц, — вкрадчиво промолвил Асмодей, и голос его ныне звучал для Адальрикуса странно отчетливо. — Ваше благородство принимают за немощь. Леди Элоиза... она не просто отринула вашу волю. Она попрала честь дома Стенфоров. Коль наследник престола дозволяет девице диктовать условия, то вскоре и последний раб в рудниках позабудет, как склонять главу пред господином.

Адальрикус отставил чашу. Движения его сделались резкими, утратив былую плавность. — Она ослушалась... — прохрипел он, и массивная грудь его вздымалась всё тяжелее.

— Именно так, — поддакнул Асмодей, склоняясь к самому уху принца. — Она — ваша собственность, послушное орудие в ваших руках. Вы вольны творить с ней всё, что сочтете нужным. Ступайте и явите ей, кто истинный властелин в этих чертогах.

Адальрикус резко поднялся, опрокинув стул, чей грохот возвестил о конце покоя. Он не ощущал более веса собственного тела, ведомый лишь яростью и туманным влечением.

Дверь в покои Элоизы влетела внутрь мощным ударом, и с стоном ударилась о стену. Дева, склонившаяся над книгой, вскочила, не успев издать и вскрика.

Адальрикус надвигался на неё, точно грозовая туча, застилающая горизонт. Его лик, обычно безупречно-хладный, был искажен. В несколько стремительных шагов он преодолел разделявшее их пространство и, схватив деву за плечи, впечатал её в стену. Персты его, облеченные в белоснежные перчатки, впились в её плоть. — Ты мнила, я стану потакать твоим прихотям? — прорычал он ей в самые уста, обдавая жаром. — Я возьму то, что принадлежит мне по праву договора. Здесь нет места твоему «не желаю». Я буду волен в своих поступках. — Он прижался к ней всем своим станом, сминая хрупкую ткань её одеяний. Рука его грубо рванула край воротника. — Смотри на меня! — приказал он, окончательно теряя рассудок в дурмане отвара.

Но Элоиза поймала его безумный взгляд, выждала краткое мгновение и, резко вскинув руку, нанесла ему оглушительную пощечину.

Адальрикус замер. Этот удар не обладал физической силой, но подействовал подобно ледяной воде на раскаленное железо. Туман в его взоре на миг рассеялся, сменившись недоумением. Он моргнул, взирая на покрасневшую щеку Элоизы и на её ладонь, дрожащую от негодования.

— Опомнитесь... Вы не зверь, Адальрикус. Не дерзайте уподобляться им.

Принц пошатнулся. Веки его внезапно налились свинцом, а ноги сделались ватными. Буйство стимулятора сменилось резким, непреодолимым беспамятством. Он попытался изречь слово, но уста лишь беззвучно шевельнулись. Массивная фигура наследника медленно осела на пол, и он погрузился в тяжелый сон у ног своей тринадцатой жены.

Элоиза стояла над ним, тяжело переводя дух. Она поправила растерзанное платье и обратила взор на закрытую дверь, за которой, как она ведала, всё еще таились тени этого проклятого гнезда.

Наследник престола пребывал в глубоком забытьи на ковре у её ног до самого полудня — зрелище, кое способно было в прах сокрушить легенду о его незыблемости, дерзни кто-либо из челяди заглянуть за порог. Пробудившись, он покинул комнату в полном молчании, не осмелившись поднять взора на супругу; лишь гулкая тяжесть его шагов, эхом отозвавшаяся в коридоре, выдавала великое внутреннее смятение.

К вечеру в её двери постучали. То не был властный натиск, но мерный, исполненный почтения звук. Слуга вручил деве приглашение на трапезу в малую столовую Восточной башни, место сокровенное, надежно сокрытое от ревнивых взоров гарема и любопытства стражи.

Убранство стола было скромным по меркам дома Стенфоров, но отмеченным печатью безупречного вкуса. В воздухе плыл густой аромат яств, приправленных благовонными травами, и едва уловимый запах тающего воска. Адальрикус уже ожидал её. Облаченный в простой черный камзол, лишенный орденов и знаков величия, он казался менее устрашающим.

— Присядь, Элоиза, — произнес он, собственноручно отодвигая для неё стул.

Когда слуги оставили их, принц долго хранил молчание, созерцая игру вина в хрустальном бокале. — То, что свершилось вчера... — он запнулся, и сие мимолетное замешательство весило более тысячи официальных речей. — Я не искал себе оправданий, покуда не сопоставил часы своих передвижений и не воскресил в памяти вкус того отвара. Асмодей зашел слишком далеко в своих играх, однако сие не снимает с меня бремени вины. Я допустил, чтобы чужая воля возобладала над моим самообладанием.

Элоиза подняла на него глаза. — Вы просите у меня прощения, Адальрикус? — тихим гласом спросила она.

— Я признаю, что совершил неправедный поступок, — он наконец встретил её взгляд открыто. — И я преисполнен признательности тебе за тот удар. Иная бы затрепетала, моля о пощаде, а ты... ты вернула мне мою истинную суть.

— Я прощаю вас, — дева едва заметно улыбнулась. — Не по велению долга, но оттого, что в ту ночь узрела в ваших глазах не вас, а лишь чью-то зловещую тень. Позвольте нам просто... начать эту вечерю заново.

По завершении ужина они вышли на балкон, плавно переходящий в подвесной мост над внутренними садами. — Здесь покой воцаряется вернее, нежели в Зале Аудиенций, — заметил Адальрикус, замирая у перил. Он неспешно извлек из кармана камзола малый ларец из темного дерева. — В моем роду заведено дарить женам украшения в знак их высокого статуса. Однако это... это не из сокровищницы дома.

Он откинул крышку. На черном бархате покоилась брошь в виде пера, сработанная из холодного серебра с вкраплением редкого изумруда, мерцавшего в сумраке подобно колдовскому глазу. — Эта вещь принадлежала моей матери, — негромко промолвил он. — Она говаривала, что серебро способно хранить ясность разума. Прими её. Пусть она станет знаком моей личной признательности.

Элоиза коснулась металла. Её персты на краткий миг накрыли его ладонь. — Она чудесна, — прошептала дева, прикрепляя дар к своему платью. — Благодарю вас, Адальрикус.

Ночь пала на цитадель Стенфоров. Едва Адальрикус проводил Элоизу до её порога, как коридоры, вопреки обыкновению, не погрузились в сон. В густых тенях, под сводами стрельчатых арок, бесшумно скользил Асмодей. — Приметили ли вы его взор? — вкрадчиво молвил он, склоняясь к очередной ревнивице. — Принц пребывал подле неё до самой зари. Поговаривают, восточная башня отродясь не слышала таких нежных речей от нашего «каменного» властелина. Мнится мне, вскоре ваши имена окончательно изгладятся из его памяти.

Жены сошлись в потаенном переходе. Безмолвные, ведомые пагубным порывом, они двинулись к покоям Элоизы. В их перстах не было изящных вееров, лишь ритуальные клинки да когти, алчущие плоти той, что дерзнула занять их место в помыслах Адальрикуса.

Они ворвались внутрь вихрем. Элоиза не успела даже восстать с ложа. Тишину ночи разорвали глухие удары и предсмертные хрипы. В кромешной тьме блестели лишь глаза, подернутые безумием, да серебряная брошь на тумбе, отражавшая мертвенный свет луны. Когда женщины покинули комнату, их шелка отяжелели от влаги, а на ковре осталось лишь то, что некогда именовалось «хрупким украшением» дома Велиал. От юной демоницы остались лишь бесформенные останки, перемешанные с лоскутами светлого шелка.

Утром, Адальрикус, застегнутый на все пуговицы своего мундира, следовал по коридору. В руках его был свиток с планом грядущих маневров — он намеревался обсудить его с Элоизой, чьи суждения вчера показались ему на редкость здравыми.

Он толкнул тяжелую дверь её покоев.
Воздух в комнате сделался густым. Адальрикус сделал несколько шагов внутрь и оцепенел. Его взор пал на центр залы, где на истерзанном ковре покоилось кровавое месиво из плоти и раздробленных костей.

Его лик не дрогнул. Лишь зрачки в алых глазах сузились до предела, обратившись в две черные точки.

Минула вечность... Никто бы не дерзнул прочесть, что творилось в его душе в это мгновение, кипела ли там ярость, зияло ли отчаяние или пришло осознание того, что стена, воздвигнутая им, рухнула, похоронив под собой единственный проблеск тепла.

Адальрикус медленно отвел взор от того, что некогда было Элоизой. Он обернулся к выходу, где в дверях уже замер бледный, точно саван, слуга, привлеченный смрадом крови.

— Наведите здесь порядок, — произнес Адальрикус ровно. — К полудню палата должна быть пуста. Личное имущество препроводите в архив дома Велиал с извещением о скоропостижной кончине ввиду несчастного случая.

— Н-но... Ваше Высочество... — заикаясь, начал слуга, в ужасе взирая на останки. — Кто сотворил это?

— Ты не уразумел приказа? — Адальрикус воззрился на него в упор, и от сего взгляда у слуги подкосились колени. — Убрать. Тотчас же.

Солнце Преисподней медленно катилось к горизонту. Адальрикус принимал отчеты о поставках провианта, накладывал размашистые подписи на указы о помиловании провинившихся бесов и лично инспектировал маневры гвардейцев на плацу. Его жесты сохраняли точность, голос — бесстрастность, а взор оставался непроницаемым, точно гладь ночного озера.

Никто в замке — ни шепчущиеся по углам слуги, ни охваченные паникой жены — не дерзнул вопросить, отчего в восточном крыле с рассвета не смолкает плеск воды в ведрах и почему воздух там пропитан выедающим глаза запахом извести.

Ближе к вечеру, когда тени удлинились, принц взошел на смотровую площадку главной цитадели. Рядом с ним, чеканя шаг и гремя сочленениями тяжелых лат, следовал его доверенный центурион.

— Приведи легион в полную боевую готовность, — промолвил Адальрикус, не оборачиваясь к спутнику. — К полуночи наши знамена должны развеваться у границ Небесных чертогов.

— Ваше Высочество? — в голосе воина проскользнуло нескрываемое смятение. — Небесные рубежи? Но подготовка к заключению Контракта о Вечном Мире вступила в свою финальную пору. Ваш державный отец и старейшины Бездны положили десятилетия на эти переговоры. Малейшее движение войск в сторону Храма ныне будет сочтено за вероломство и измену договору. Мы разрушим плоды вековых трудов. Столкновение на границе в такой час — это неминуемая, всепожирающая война.

Адальрикус медленно повернул главу. — Мир — это лишь слово, за которым прячутся те, кто страшится утратить накопленное в сытости. Легионам нет нужды постигать тонкости политики. Им надлежит постигать лишь приказы своего господина.

— Но Король... Владыка Люцифер никогда не благословит это безумие! Если вы развяжете это сейчас, пути назад не будет. Нас предадут анафеме, объявят мятежниками и братоубийцами.

Адальрикус сократил расстояние между ними в один шаг. — Мой отец возлагает на меня надежды. И я оправдаю их в полной мере. Я дарую ему ту «тишину», о которой он грезит в своих палатах. Но вечный покой не воцарится, покуда ангелы за стенами Храма уповают на свою безопасность. Собирай армию. Это есть воля наследника престола, обязательная к исполнению.

Солдат склонил главу, осознав, что перед ним ныне стихийное бедствие, коего не остановить увещеваниями. — Слушаюсь, Ваше Высочество. Да пребудет с нами Тьма.

Спустя два часа адских долин было разорвано ревом рогов, от которого содрогались сами камни. Тяжелая кавалерия, закованная в антрацитовую сталь, пришла в движение. Десятки тысяч крыльев захлопали в унисон, поднимая тучи. Впереди воинства, на вороном звере с глазами-рубинами, скакал Адальрикус. Его мундир был застегнут на все пуговицы, скрывая под сукном острый край серебряной броши, коя теперь колола его кожу.

Он вел их туда, где в грохоте сражений можно было наконец заглушить вопль собственной души. Он вел их, дабы превратить терзающую его пустоту в пустошь мирового масштаба. Армия демонов, ведомая своим принцем, приближалась к границам Света.

Как только копыта Слейпниров пересекли незримую межу, отделявшую пепельные пустоши от сияющих чертогов Света, само пространство начало оказывать яростное сопротивление. Каждая частица этого эфира, напоенная благодатью, вступала в губительную реакцию с демонической сутью; кожа Адальрикуса начала дымиться, покрываясь сетью мелких, нещадно жалящих ожогов.

— Назад! Повертайте коней! — голос центуриона сорвался на крик, едва пробивающийся сквозь лязг стали и предсмертные стоны первых павших защитников Храма. — Ваше Высочество, остановитесь! Это сияние выжигает нас изнутри! Мы попрали всё, что было свято для мира — отступайте, покуда еще есть те, кого можно увести из этого пекла!

Но Адальрикус пребывал в ином измерении. Он следовал вперед, ведя за собой легион.

«В чем истинный смысл этого шага?» — отрешенно помыслил он.

В памяти всплыла тяжелая длань Люцифера на его плече. Он вспомнил тысячи приказов, исполненных им. Вспомнил бесконечные череды жен, чьи лики и имена сливались в неразличимый шепот, и детей, кои при его появлении обращались в трепетные изваяния, видя в нем не отца, но грозный символ власти.

«Коль я исчезну сегодня, преисподняя не содрогнется. Жены поделят мои палаты, отец измыслит нового воина, еще более покорного и безмолвного. Я — лишь инструмент, коий никогда не ведал руки мастера, способной на простую нежность. Никто не испытывает нужды во мне. Им потребен мой титул, моя мощь, мой контроль. Но не я сам».

Пред взором на миг возник образ Элоизы. Её чарующий смех в саду и серебряная брошь, коя ныне ощущалась в его груди тяжестью. Она была единственной, кто дерзнул одарить его пощечиной, дабы вернуть ему рассудок. И она же стала единственной, кого этот мир стер в прах.

Прямо пред ним вырос ангел-гвардеец, чье копье лучилось светом.

Адальрикус мог бы сокрушить его одним ударом. Мог бы повернуть вспять, сохранив остатки своего величия. Но вместо этого он медленно опустил руки. Плечи его расслабились, а подбородок взметнулся вверх, открывая незащищенную грудь. На устах принца заиграла едва приметная, кроткая улыбка, что долгие века томилась за маской вежливости.

— Пронзи же эту пустоту, — прошептал он, и голос его был тише шелеста ангельских крыльев.

Воин Света, повинуясь, сделал выпад. Золотое копье вошло в массивную грудь Адальрикуса, пронзая сердце и выходя из спины.

Принц пошатнулся. Колени его коснулись священных белых плит. В последние секунды бытия он ощутил странную легкость.

— Отступайте! Командуйте отход! — взревел центурион, узрев, как его господин оседает на землю. — Забирайте раненых! Принц пал!

Армия демонов, лишившись своего хребта и воли, начала бегство в сторону туманной границы. Они уносили с собой весть, коя навеки изменит порядок миров.

Адальрикус лежал на спине, взирая в бескрайнее, сияющее небо Рая. Глаза его медленно смыкались, и последним, что он узрел, была не ярость отца и не лицемерный ужас жен, а мягкий, милосердный свет, в коем можно было просто исчезнуть, не страшась чьего-то разочарования.