Глава 8 - Тринадцатая печать.

Стены, облицованные пластинами множили дрожащее пламя свечей, что теплились в тяжеловесных серебряных канделябрах.

Адальрикус замер у окна, заложив руки за спину. Мундир, лишенный изъяна, облекал его стан, подчеркивая суровую выправку. Светлые волосы, уложенные согласно канонам высшего сословия, отливали блеском.

— Ты вновь пред очами моими, сын мой, — раздался размеренный, исполненный властной грации голос Короля. — Вестники приносят благие вести: твои легионы являют пример неслыханной дисциплины. На границах Пятого круга воцарился порядок, какого пределы не ведали веками.

Адальрикус медленно обернулся и склонил голову в поклоне. На его лице застыла вежливая улыбка, что внушала окружающим ложное чувство покоя, покуда клинок за его спиной оставался незримым.

— Мой долг, отец, — лишь быть продолжением вашей державной воли, — голос принца лился мягким бархатом. — Дисциплина воинов — лишь отражение того величия, что заложено вами в фундамент нашего дома. Для меня нет чести выше, нежели охранять безупречность ваших владений.

Люцифер подошел вплотную. Его взгляд скользнул по лицу наследника, точно ювелир, оценивающий чистоту огранки редкого камня. — Твое радение заслуживает достойного вознаграждения, — Владыка коснулся золотого шитья на рукаве сына. — Завтра прибудет посольство лорда Велиала, и с ним — его племянница. Твой гарем обширен, но в нем доселе не доставало крови древнего и славного рода. Я повелел подготовить для неё покои в восточной башне твоего дворца. Удели ей должное внимание. Трон нуждается в крепких узах, а ты — в новых наследниках.

— Ваша неустанная забота о процветании рода глубоко трогает меня, отец. — Новый союз — лишь очередная опора для незыблемости вашего престола. Я встречу девицу со всем почтением, коего требует её высокое происхождение. Мой дом всегда открыт для тех, кого вы назовете достойными.

— Прекрасно, — Люцифер удовлетворенно кивнул, предпочтя не заметить как пальцы принца, сокрытые за спиной, до белизны впились в ладони. — Ты единственный из моих детей постиг истину. — Когда Король покинул залу, из глубокой тени колоннады бесшумно выступил Асмодей.

— Как и всегда, вы превзошли самого себя в красноречии, Ваше Высочество, — прошептал советник, приближаясь с той долей фамильярности, что была позволена лишь ему. — Кажется, в вашем крыле вскоре станет тесно. Тринадцатая, если память мне не изменяет?

Адальрикус не удостоил его немедленным ответом. Он подошел к столу, где в сосуде томилось вино, и неспешно наполнил бокал. Его движения сохраняли аристократичную плавность, чуждую суеты. — Мой отец чтит порядок во всем, Асмодей, — принц поднял хрусталь к свету, изучая кровавые блики на гранях. — В его представлении порядок — это когда всякая ценность пребывает либо под замком, либо в опочивальне его наследника. Могу ли я отказать ему в столь малом капризе?

— Ваша учтивость порой леденит кровь даже мне. Столько жен, столько отпрысков... И каждый взирает на вас в надежде обрести тепло, коего в этих стенах не более, чем в ледяных пустошах Коцита. Неужто вам не в тягость играть роль без единого антракта?

Принц пригубил вино, и на краткий миг его глаза сузились, а голос утратил бархатистость. — Тепло? — Адальрикус поставил бокал на стол столь бесшумно. — Они обретают статус, защиту и мое имя. Этого более чем достаточно. То же, что творится в моих помыслах, когда двери покоев закрываются, не касается ни моих жен, ни моего отца. И уж тем паче — тебя, Асмодей. — Он вновь улыбнулся — Ступай. Подготовь церемонию встречи. Всё должно быть исполнено по высшему разряду. Я желаю, чтобы лорд Велиал убедился: его племянница вверяется в руки самого заботливого и... покорного принца в подлунном мире.

Асмодей склонился в глубоком поклоне. — Будет исполнено, господин. Покорность — воистину ваш самый грозный доспех. Пока вы согласны его носить.

Колонная зала Восточного крыла полнилась шорохом тяжелых шелков и приглушенным звоном драгоценностей. Вдоль стен, подобно изящным изваяниям, замерли двенадцать жен принца. Каждая из них была воплощением гордыни своего клана; каждая знала истинную цену мимолетного взгляда Адальрикуса, который он распределял между ними столь же расчетливо и бесстрастно, как пайки в своих легионах.

— Взгляните лишь на эти кружева, — раздался резкий шепот первой жены, чьи антрацитовые рога были опутаны цепями из обсидиана. — Велиал, очевидно, рассудил: коль не может стяжать победу мощью, то возьмет кротостью. Она взирает на мир так, точно сбилась с пути, направляясь в библиотеку.

— Бедное дитя, — отозвалась другая, лениво взмахнув веером из перьев черного лебедя. — Ей невдомек, что в сих чертогах единственное место, дарующее тепло — это камин, к коему Его Высочество никогда не соизволит приблизиться. Любопытно, сколько седмиц минет, прежде чем в её очах воцарится та же пустота, что снедает нас?

Тяжелые створки дверей величественно разошлись. В сопровождении стражи вошла дева, на фоне исполинских сводов замка дева казалась неестественно хрупкой. Шаги её были легки, невесомы, а простое светлое платье вступало в разительный спор с кроваво-черными знаменами дома Стенфоров. Она не поднимала взора, однако в её осанке читалось исполненная достоинства покорность.

Адальрикус возвышался на пьедестале; свет люстр серебрил его белоснежные волосы, а прямая спина казалась продолжением мраморной колонны. Он созерцал её приближение, и лик его оставался в бесстрастия.

— Леди Элоиза из дома Велиал, Ваше Высочество! — провозгласил глашатай.

Дева замерла и склонилась в глубоком поклоне. Когда же она выпрямилась, её взгляд на краткое мгновение встретился с глазами принца. Адальрикус медленно сошел к ней. Те, кто стоял подле, приметили, как его шаг на неуловимую долю секунды утратил свою точность. Его ладонь в белоснежной перчатке замерла в воздухе чуть дольше, чем того требовал этикет.

— Твой путь был долог и тернист, леди. Замок Стенфоров требует от сердца великой выдержки, но я льщу себя надеждой, что безмолвие моих садов придется тебе по вкусу более, нежели суета пиршеств твоего дяди.

Асмодей, затаившийся поодаль, склонил голову. — Взгляните на нашего принца, — прошипел советник на ухо одной из старших жен, сузив янтарные глаза. — Какая изысканная учтивость. Полагаю, аромат полевых цветов, исходящий от её рыжих волос, на миг заглушил для него привычный запах.

— Оставьте ваши бредни, советник, — отрезала первая жена, сжав веер так, что кость его хрустнула. — Он лишь блюдет приличия пред очами посла. Завтра он отринет её имя, как отринул память о нашем последнем ужине.

Зала погрузилась в тишину, когда принц жестом пригласил новую жену следовать за ним.

— Она слишком юна для этого склепа, — донеслось из толпы жен. — Спустя неделю он и не вспомнит о её существовании. Она станет лишь очередной строкой в реестре его обязательств. Бедная, маленькая глупыца.

Адальрикус, не оборачиваясь на ядовитый шепот, коснулся двери, ведущей в покои новой жены. Его персты задержались на резной рукояти; он едва заметно склонил голову, улавливая её мерное дыхание. — Почивай в мире, Элоиза, — произнес он, и дверь сомкнулась, оставляя коридор во власти завистливых взоров и тихих смешков его семьи.

Адальрикус замер у высокого окна, обратившись спиной к деве; его массивная фигура заслоняла багровое сияние луны, отбрасывая длинную, гнетущую тень на светлый подол её платья. — Полагаю, ты не столь наивна, чтобы верить в торжественность сего момента, Элоиза. Твой дядя обменял тебя на право стоять рядом с его Величеством. — Он медленно обернулся. Его алые, холодные глаза взирали на нее свысока. — Мои жены за дверью уже делят твои каменья и изощряются в способах уязвить тебя побольнее. Если ты чаешь обрести во мне защитника или источник тепла — заслужи это. В сем доме тепло даруется лишь тем, кто приносит пользу. Пока же ты — лишь хрупкая безделушка.

Элоиза сделала шаг вперед, и на её устах расцвела нежная улыбка. — Ваше Высочество, ваши речи столь же безупречны, как и ваш мундир, — её голос лился подобно меду, в коем сокрыта капля яда. — Поразительно, как вам удается рассуждать о политике, когда от вас столь явственно веет усталостью от собственного величия. Вы так страшитесь, что кто-то узрит за тринадцатью печатями простого мужчину, что предпочитаете рядиться в одежды обсидиана. — Она подошла вплотную, не выказывая робости пред его массивным телом, что возвышалось над ней. — Вы изволили сказать: «заслужи», — она чуть склонила голову набок. — Но не вы ли должны первей заслужить право узреть во мне не «украшение», а душу грешную? Коль вам угодно почитать женщин товаром, не дивитесь тому, что и вы для нас — лишь весьма прекрасная, но совершенно хладная стена, о кою удобно опереться, но отнюдь не хочется дарить объятия.

За дверью, прильнув к резному дереву, жены затаили дыхание. — Отчего они безмолвствуют? — прошептала вторая жена, нервно теребя серьгу. — Он должен был покинуть её в то же мгновение. Неужто девчонка лишилась чувств от его суровости?

— Скорее он лишился дара речи, — ядовито парировала первая. — Слишком долго. Он никогда не тратит на формальности с новой наложницей более пяти минут. Что там происходит?

Внутри же Адальрикус продолжал взирать на Элоизу. К его собственному удивлению, гнев не коснулся его сердца. — Ты отважнее, чем кажешься на первый взгляд. Возможно, в этих стенах и впрямь стало излишне много обсидиана.

Он не добавил ни слова, но когда направился к выходу, походка его более не была столь безупречной. Он на миг помедлил у самого порога, прежде чем распахнуть двери пред подслушивающими женщинами, заставив их в смятении броситься врассыпную по коридору.

Женщины ворвались в покои заполняя пространство удушливым шелестом тяжелых шелков и ароматом терпких благовоний.

— Какая трогательная идиллия, — протянула первая жена, обводя комнату взором, исполненным сострадания. Она медленно проследовала по ковру, намеренно задевая носком расшитой туфли подол платья Элоизы. — Взгляните на эти стены, сестры. Здесь царит такое запустение, что даже эхо, кажется, испускает дух от скуки. Прямо как те ночи, что уготованы тебе в сем замке.

— О, не будь столь сурова к дитяти, — отозвалась первая, опускаясь на край ложа и с тщанием рассматривая свои остро заточенные когти. — Она ведь из рода Велиал. В их захолустном Пятом круге привыкли радоваться и крохам, павшим с господского стола. Бедняжка, верно, вообразила, будто лишняя минута, проведенная здесь Адальрикусом, означает, что он соизволил запомнить цвет её глаз.

— Скорее уж он мучительно пытался воскресить в памяти твоё имя, дабы без ошибок составить реестр для лорда-казначея, — добавила третья, и по покоям рассыпался колючий смех.

— Как необычайно любезно с вашей стороны. Столь живое внимание к моей скромной персоне... Я и не предполагала, что в цитадели Стенфоров у знатных дам столь много праздного времени. Должно быть, бремя обязанностей супруги принца столь ничтожно, что вам приходится нести службу соглядатая у закрытых дверей?

Смех оборвался мгновенно. Вторая жена сузила глаза. — Ты смеешь дерзить тем, кто знает цену каждому шраму на челе сего мужа? — прошипела она, придвигаясь вплотную. — Мы — живая летопись этого дома. Ты же — лишь временное украшение.

— Летопись... — Элоиза чуть склонила голову набок, изучая женщину с любопытством. — Какое благородное слово. Однако летописи обычно покоятся в тиши архивов, а не рыщут по коридорам в поисках тайн. Что же до «украшений»... Знаете ли, даже самая пышная мебель со временем начинает досаждать хозяину. Быть может, именно оттого принц столь поспешно покинул вас? Ему просто возжелалось тишины, которой не сыскать там, где вечно звенят чужие обиды. — Она сделала изящный жест в сторону выхода. — Я премного благодарна вам за сей визит, госпожи. Вы наглядно явили мне образ, в который я не желала бы обратиться и чрез сотню лет. А теперь прошу меня простить. Адальрикус изволил заметить, что мне потребен отдых, а я не привыкла пренебрегать волей мужа.

— Ты... ты дерзаешь выставлять нас вон?! — задохнулась от негодования вторая жена, вскакивая с ложа.

— О, отнюдь, — Элоиза ослепительно улыбнулась, что гостьи невольно отпрянули. — Я лишь открываю вам путь к вашим собственным чертогам. Уверена, ваши чада истомились в ожидании матерей, а ваши зеркала — давно не взирали на столь искаженные злобой лики.

Она подошла к дверям и распахнула их настежь, замирая в безупречном поклоне.

— Доброй ночи. И молю, не оступитесь на пороге — в переходах ныне сумеречно, а ваша гордыня, боюсь, мешает вам смотреть под ноги.

Женщины выходили одна за другой, пылая яростью, не находя слов, дабы сокрушить эту уверенность. Когда последняя из них пересекла черту, Элоиза задвинула тяжелый засов. Она прислонилась спиной к дубовой тверди и глубоко выдохнула. Руки её всё же выдавали легкую дрожь, но взор оставался неколебим.