ГЛАВА 6.

КЛЕЙМО ПРЕДАТЕЛЬСТВА.

Тьма в камере была осязаемой, как грязная вода. Адеми сидела на ледяном полу, подтянув колени к подбородку. Каждый вдох давался с трудом — легкие словно заполнились бетонной пылью. Кошмар из прошлого все еще пульсировал в висках фантомной болью от ударов Наставника.

Вдруг тяжелый засов снаружи лязгнул. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проеме стоял Сэм. Свет из коридора бил ему в спину, превращая его фигуру в пугающий черный монолит. От него за версту разило виски и холодным, концентрированным гневом.

Он вошел, небрежно пнув ногой пустую жестяную миску, стоявшую у порога. Дверь захлопнулась, погружая комнату в полумрак, разбавляемый лишь узким лучом его тактического фонаря, который он бросил на стол.

— Пять лет, Адеми, — его голос был низким, рокочущим, как приближающийся гром. — Пять лет я жил как чертов мертвец. Я искал твое тело в каждой сточной канаве на Ближнем Востоке. Я выл от боли, когда эксперты приносили мне фрагменты чужой одежды, похожей на твою.

Он подошел вплотную. Адеми почувствовала жар, исходящий от его тела. Сэм сорвал с себя галстук и швырнул его в угол. Его китель был расстегнут, обнажая напряженные мышцы груди под тонкой тканью рубашки.

— А ты в это время развлекалась? — он резко схватил ее за воротник свитера и рывком поднял на ноги. Адеми вскрикнула от неожиданности, ее пальцы судорожно вцепились в его предплечья. — Расскажи мне, каково это — всаживать пулю в затылок тем, кто верил в ту же присягу, что и я? Твой палец на курке дрожал, когда ты видела наши шевроны?

— Сэм, отпусти... ты делаешь мне больно... — прохрипела она.

— Больно? — Сэм издал сухой, лающий смешок, от которого у нее поползли мурашки по коже. Он грубо прижал ее спиной к шершавому бетону, вдавливая своим весом. — Ты не знаешь, что такое боль. Боль — это когда ты пять лет спишь с пистолетом во рту, потому что не хочешь просыпаться без нее. А ты... ты просто шлюха войны.

Он перехватил обе ее руки одной ладонью и завел их ей за голову, намертво впечатав в стену. Другой рукой он начал бесцеремонно ощупывать ее бедра, сминая ткань тактических брюк. Его прикосновения были лишены ласки — это был обыск, переходящий в акт агрессии.

— Говорят, Совет метит своих сук, — прошипел он ей в самые губы. Его дыхание, пропитанное алкоголем, обжигало кожу. — Говорят, «Тень смерти» носит знак. Где он, Адеми? На груди? На спине? Или они выжгли его там, куда пускают только избранных?

— Сэм, остановись, пожалуйста... — слезы брызнули из ее глаз. Это было слишком. Его жестокость ломала ее сильнее, чем пытки в лагере.

— Раздевайся, — скомандовал он. Это не был вопрос. Это был приказ командира, взявшего в плен врага.

— Нет...

— Я сказал — раздевайся! Или я сорву это с тебя сам, и мне плевать, если я сдеру кожу вместе с одеждой!

Адеми задрожала всем телом. Она видела, что он не шутит. В его глазах не осталось ничего от того парня, который когда-то укрывал ее одеялом. Она медленно, подчиняясь его давлению, потянулась к пуговице на поясе. Руки не слушались. Сэм нетерпеливо рыкнул, оттолкнул ее ладони и сам вцепился в ткань.

Раздался резкий треск — пуговица отлетела и ударилась о стену. Сэм грубо дернул брюки вниз вместе с бельем, выставляя ее нагую плоть на холодный воздух камеры. Адеми попыталась прикрыться, но он наотмашь ударил ее по рукам, заставляя стоять смирно.

Он схватил фонарь и направил луч прямо на ее бедра. Свет был безжалостным. На бледной, израненной коже внутренней стороны левого бедра, почти у самого интимного места, чернела татуировка. Искусно вытатуированный череп в терновом венце, окруженный мелкими шрамами от прижиганий — след «крещения» в организации.

Сэм замер. Его челюсти сжались так, что заходили желваки. Он протянул руку и с силой провел большим пальцем по татуировке, словно пытался стереть ее, содрать этот знак принадлежности к чужому миру.

— Так вот какая ты на самом деле, — выдохнул он. Его голос вибрировал от ненависти и подавленного желания. — Ты их собственность. Клейменая скотина Совета.

Он поднял взгляд на ее лицо. Адеми плакала навзрыд, не в силах больше сдерживаться.

— Они... они не дали мне выбора, Сэм... — всхлипывала она. — После того как меня похитили... они ломали меня месяцами. Наркотики, побои, карцер... Этот знак — это не мой выбор, это мой шрам!

Сэм резко схватил ее за горло, не сжимая до конца, но заставляя замолчать. Его глаза горели безумным огнем.

— Твой шрам? — он придвинулся так близко, что их тела соприкоснулись. Она чувствовала его твердость, его ярость и то, как бешено колотится его сердце. — Ты спала со мной, зная, что на тебе это клеймо? Ты позволяла мне целовать твое тело, пока в твоей голове созревал план следующего убийства?

Он прижал ее к стене еще сильнее, так что ее ноги едва касались пола. Его рука соскользнула с горла вниз, грубо сминая ее грудь через свитер.

— Знаешь, что самое смешное, Адеми? — прошептал он ей в ухо, обжигая мочку зубами. — Я все еще хочу тебя. Даже сейчас, когда я знаю, что ты — мразь. Я хочу вытравить из тебя их запах.

Он резко отпустил ее, и Адеми упала на колени, судорожно пытаясь подтянуть одежду. Сэм смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде была такая брезгливость, смешанная с вожделением, что ей захотелось умереть прямо здесь.

— Завтра ровно в шесть утра прибудет конвой, — сухо бросил он, поправляя рубашку. — Тебя передадут в спецблок «Зеро». Там умеют развязывать языки даже таким, как ты. Я умываю руки.

— Сэм, если я попаду в «Зеро», я не выйду оттуда живой! — закричала она ему в спину. — Мои же люди уберут меня раньше, чем я успею открыть рот! Они везде! Пожалуйста... убей меня сам, если ненавидишь, но не отдавай им!

Сэм остановился у двери. Он не обернулся, но его спина напряглась.

— Ты уже мертва для меня, Адеми. Еще пять лет назад. Все, что осталось сейчас — это просто оболочка, которую нужно утилизировать.

Он вышел и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел в упор. Адеми осталась лежать на полу, скорчившись от холода и невыносимого стыда. Она коснулась татуировки на бедре. Теперь это было не просто клеймо организации. Это была черная метка, которая навсегда разделила ее жизнь на «до» и «после». И в этом «после» Сэма больше не было.