Глава 2 «Просто жизнь очень изменчива, Адриан»
Три месяца назад
5:25 утра. В старом доме на Тверской ещё все спали. И лишь в одном окне на третьем этаже со вчерашнего вечера горел свет. На балкон вышел стройный молодой человек, одетый в свободную футболку цвета хаки и зауженные светло-серые спортивные штаны. В одной руке держа чашку кофе, второй он пытался подкурить сигарету. Отжившая своё зажигалка всё-таки поддалась и Адриан медленно выпустил клубы дыма в бодрящий утренний воздух. В голове ещё продолжал звучать оцифрованный диктофоном голос бывшего худрука «Гоголь-центра» Кирилла Серебренникова, вещающего о премьере своего нового фильма. Лебедев никак не мог смириться с тем, что руководитель его любимого театра в феврале этого года покинул свой пост. Но слава небесам, что не ушёл из профессии.
Без традиционного утреннего союза вишнёвой сигареты и свежезаваренного кубинского кофе Адриан уже не представлял своего утра, особенно если ночь выдалась рабочей. Мысли постепенно выходили из амёбного состояния и нехотя собирались в тугой комок задач на сегодня. Планёрка, собеседование нового кандидата, обзор готовящихся столичных премьер, интервью с Безруковым, составление вопросов для нового интервью... Установленный на 6 утра будильник ещё не сработал, а Адриану уже казалось, что предстоящий день не закончится никогда. Но также он знал, что в конце 12-часового марафона его ждёт бокал немецкого рислинга. На этом же балконе. Адриана иногда пугало, что единственный мотиватор прожить наполненный заботами день – это бокал вина и сигарета в вечернем одиночестве. Иногда он мог часами в полном безмыслии сидеть на этом балконе и курить одну за другой. Но, как правило, это уже была запредельная степень усталости. В менее сумасшедшие дни после работы из его AirPodсов звучали диалоги персонажей британских сериалов. Чистая английская речь действовала на Адриана успокаивающе.
Та тонкая соломинка, за которую сейчас цеплялся его истощённый рассудок – маячащий на горизонте отпуск. В какой части света провести этот сентябрь, Адриан для себя ещё не решил. К 22 годам он собрал в Облаке своего айфона коллекцию фотографий почти со всех материков. Кроме Антарктиды. Была мысль рвануть туда. Когда количество людей в пространстве Адриана выходило за допустимые пределы, грели мечты именно о таком антисоциальном отпуске. А иногда почти допитый Markus Molitor с его цитрусовыми нотками рисовал перед ним картины какого-нибудь крохотного европейского городка, где он осенью заляжет на дно. Будет читать, пить и в сумерках слоняться без дела по узким разноцветным улочкам.
В комнате супругов Лебедевых сладко заверещал будильник телефона. Надо завершать сеанс дымной медитации. Ещё одна затяжка. И как раз глоток, чтобы запить эту вкусную псевдовишню. В стекло балконной двери постучали. Помедлив, Адриан нехотя повернулся, словно его оторвали от слишком важного ритуала и бросил в сторону стучащего усталый взгляд-одолжение. Но почти тут же по его лицу пробежала едва заметная улыбка. Коротким кивком он пригласил маму войти.
Казалось, чёрный шёлковый халат и её осиная талия были созданы друг для друга. В свои 42 Марина Лебедева обладала образцовой фигурой и Адриан уже давно не мог отделаться от ощущения, что эту победу в войне с генетикой мать несёт по жизни как флаг. Но в её странной утренней привычке – старательно утягивать пояс халата, словно это ещё больше сузит талию – было своё очарование. В редких чертах лица Лебедевой улавливалось слишком многое: и лёгкий налёт аристократизма, и какая-то шальная беспечность ни в чём не нуждающейся женщины, и непоколебимая стать светской львицы, и вечная внутренняя стихия большой актрисы, буквально вгрызающейся в свою профессию. Адриан обожал этот «коктейль» и, безусловно, его распирала гордость, что лучшую свою часть он взял от матери. А ещё о таких женщинах говорят: траур ей к лицу. Но сыну хватало этого маминого «траура» на сцене. Любить жизнь и быть любимой этой женщине шло куда больше. Эта женщина была Создателем задумана для любви. Но вероятно она об этом уже давно забыла...
– Привет, – в голосе Марины оказалось куда больше мягкости, чем в лице, ещё видимо борющегося с остатками сна.
– Привет.
– Очередная рабочая ночь?
– Такие рабочие ночи уже давно вошли в привычку.
– Не бережёшь ты себя, – Марина осторожно взяла сигарету, зажатую между белыми тонкими пальцами сына и после продолжительной затяжки отправила её в пепельницу.
– И это тоже привычка. Ничего, мам, скоро у меня отпуск. Буду отсыпаться и напиваться где-нибудь на юге.
– Ну со вторым только не увлекайся, – Марина с полуулыбкой взглянула на Адриана и он увидел, как по её лицу всё ещё неспешно разливается ленивая полудрёма, делающая её непривычно мягкой и лёгкой.
– Разберусь мам. Это был сумасшедший рабочий год. Я просто дико устал.
– Представляю. Сегодня придёшь ко мне на премьеру?
– Ты же знаешь, я не люблю ходить на первые показы.
– Порой мне кажется, что ты вообще охладел к театру. Давно не читала твоих рецензий. А у тебя ведь хорошо получается.
– Мам, в Москве более 150-ти театров. Если я буду писать рецензию на каждую премьеру, то... я, наверное, сойду с ума. Хотя, одно время я жил в таком безумном ритме и чуть потом не угодил в больницу с нервным срывом.
– Да, я помню. Мы тебя тогда с отцом еле уговорили не увольняться из редакции.
– А теперь у меня в подчинении есть молодые акулы театрального пера, готовые разнести в пух и прах и режиссёра, и его приму. Я так никогда не умел.
– Зато у тебя великолепный литературный слог, знание театра. Тебя интересно читать. А писать скандальные рецензии – много ума не надо.
– Красиво и тонко разнести премьеру в МХТ – это, мам, поверь, тоже талант.
– Возможно. Сегодня кто-то из твоих будет на премьере?
– Отправлю Наташу Орлову.
– Ту самую Орлову? – Марина сделала над собой немалое усилие, чтобы не скорчить презрительную гримасу, – Эта та Орлова, которая не может отличить художника по костюмам от художника-декоратора?
– Мам, ну не преувеличивай...
– Да это я ещё преуменьшаю. Её последнюю рецензию на ленкомовский спектакль обсмеяла вся театральная Москва.
– Я тебя услышал. Будем вести переговоры с Заславским, театральным критиком всея Москвы. Всё, я в душ.
Марина хотела что-то ответить, но Адриан быстро допив кофе, вышел с балкона, прикрыв за собой дверь.
К 8 утра семья собралась за завтраком. Домработница Лебедевых вошла в гостиную с подносом кофе. На большой фарфоровой тарелке дымились сырники с соблазнительной золотистой корочкой. Глава семейства Дмитрий Игоревич уже аккуратно поливал свою порцию абрикосовым джемом.
– Ты сегодня будешь на премьере? – обратилась Марина к мужу, сбрызгивая соевым соусом отварные яйца и ломтики помидоров.
– Буду очень стараться, – с аппетитом прожёвывая сырник, ответил Дмитрий Игоревич. – А во сколько?
Марина с лёгким недоумением посмотрела на мужа.
– Как и обычно. В семь.
– Думаю, я успею. К нашему медиахолдингу присоединилась ещё одна радиостанция. Сегодня подписываем с ней контракт.
– Ну, обычно все контракты вы подписываете днём. Вечер-то ты освободишь для любимой жены? У тебя контракты каждый день, а это у меня первая премьера в сезоне. И первая главная роль за последние годы.
– Я же сказал, что постараюсь успеть, – Дмитрий Игоревич выдавил из себя доброжелательную улыбку. – Дорогая, помимо текущих контрактов, у директора крупнейшего медивхолдинга в стране есть много других неотложных дел.
Пока Дмитрий Игоревич усердно макал кусочек сырника в растёкшийся по тарелке джем, Адриан смерил отца осуждающим взглядом.
– Мам, я буду на премьере.
– Ты же не ходишь на первые показы.
– Сегодня я изменю своим правилам.
Марина обхватила кисть сына своей изящной ладонью.
– Спасибо. Правда, спасибо.
Улыбка безмерной благодарности озарила её лицо.
– Всё, мне уже пора. Адриан, ты точно будешь на премьере? А то наша мама совсем расстроится. Я буду стараться успеть, но сам понимаешь... Я на тебя надеюсь. Всё, я убежал.
Допив свой кофе, Дмитрий Игоревич встал из-за стола. Адриан взглянул на отца и поймал себя на мысли, что в его годы не хотел бы так выглядеть. Он был словно нелепо собранный конструктор из разных деталей с выцветшим штампом «сделано в 90-х». Массивная лысая голова «бывалого братка» нелепо крепилась на вялое кисельное туловище «диванного генерала», из которого торчали две «куриные лапки». Дорогой пиджак ещё как-то скрывал дефекты его холёного тельца, но вот чиновничий животик, тяжело нависающий над пряжкой ремня, постоянно был на виду и раздражал Лебедева-младшего. Ему всегда казалось, что таким «мешком» награждаются только бездушные и алчные люди и в него скапливаются все отходы загнивающей души.
Подарив жене быстрый дежурный поцелуй, Дмитрий Игоревич вышел из гостиной. Адриан бросил ему вслед взгляд, в котором читалось ни то презрение, ни то жалость. Мать водила по тарелке ломтик помидора, собирая на него последние капли соевого соуса.
– Он не придёт, – ледяным голосом произнесла Марина.
– Он не любит театр, ты же знаешь, – отсутствующим голосом сказал Адриан.
– Он не любит меня, ты это тоже знаешь, – Марина вышла из-за стола и пошла к себе.
У Адриана зазвонил телефон. На экране высветилось «Стас». Ох уж этот Стас. Типичный представитель золотой столичной молодёжи, прожигающий жизнь в дорогих клубах, пропивающий папины деньги, снимающий гламурных девочек на одну ночь, а утром оставляющий им на тумбочке деньги на такси. Особенно старательным – с небольшими процентами. Однако в один из вечеров вождение в нетрезвом виде поставило жирный крест на его красивой жизни. Изуродованная машина, лёгкое сотрясение, блокировка отцом всех кредиток. В общем, классика жанра. Адриан какое-то время думал, отвечать ли на звонок. Ведь первая мысль – этот мажорик попросит тачку на пару вечеров и денег взаймы. Так и оказалось.
– Адрик, дружбанчик мой хороший, выручай! – похмельный голос Стаса начал сверлить мозг Адриана. – Ты единственный человек во всей Москве, кто может сейчас мне помочь. Если ты мне не поможешь, я вот прямо сейчас повешусь в своей комнате и ты всю жизнь будешь себя винить за мою смерть, приходить ко мне на могилку, пускать крокодильи слёзы...
– Дай угадаю. Ты разбил отцовскую тачку, он заблокировал все твои карточки и посадил под домашний арест?
– Бинго! Братик, но там такая ситуация... Какой-то урод на дороге не справился с управлением и полный пиздец... В общем, мне удалось сбежать из своего зверского заточения и я сейчас направляюсь к твоему дому. Братишечка, выручай.
– Слушай, ты, Рапунцель, я уже устал тебя постоянно вытаскивать из дерьма. Это в последний раз. Понял?
– Ты мой герой! Ты мой спаситель! Адрик, я тебе говорил, что я та-а-а-ак тебя обожаю, ну вот прям та-а-а-ак обожаю!
– Да пошёл ты, – Адриан хоть и злился, но с трудом сдержал улыбку, заканчивая вызов.
Через десять минут Стас был во дворе. Мрачного Адриана от встретил слегка идиотской улыбкой и полез обниматься.
– Рапунцель будет целовать ваши ручки! – Стас схватил руку Адриана.
– Да перестань, – Лебедев отдёрнул руку. – В общем так, если на ней будет хоть одна царапина, – Адриан указал на голубой «Бентли Континенталь» и положил в ладонь Стаса ключи, – ну ты понял...
– Адрик, да я не с одной бабой так не был нежен, как буду с твоей малышкой.
– Надеюсь.
– Адри... Ну и подкинь чуть лаве... Я еле на метро наскрёб.
– Ты со мной никогда не расплатишься, – Адриан достал бумажник и протянул другу три купюры по пять тысяч.
– Столько хватит?
– Ну...
– Слушай, не борзей, а?
– Тысяча благодарностей, мой господин, – взяв деньги и театрально кланяясь, Стас стал отходить к машине.
– Клоун. И сколько я не увижу свою красавицу?
– День, – сказал Стас с сияющей физиономией, садясь в машину. – Ну, максимум, два.
– Паразит..., – вздохнул Адриан, провожая свой «Бентли», выезжающий из двора.
Пока он поднимался к своей квартире, в мозгу пульсировала совершенно уже непривычная мысль: «Такси ждать долго. Могу опоздать. Придётся на метро». А в московскую подземку Адриан уже не спускался года три...
Оказавшись перед эскалатором, Лебедев какое-то время не решался вступить на этот резиновый конвейер, отправляющий сотни потерянных душ в бездну будничных забот, бесконечного стресса и эмоционального выгорания. Чем глубже он опускался в эту пучину, тем более явно видел, как Москва безжалостно пережёвывает всех, кто попадет в её стальные челюсти. Хоть он и родился в столице, в обеспеченной семье, но, безусловно, знал о таком явлении, как «понаехавшие». Из глубин подземелья в него врезались опустошённые глаза самых разных людей: простых работяг, уставших от жизни топ-менеджеров, надломленных девчат, неудовлетворённых стервоз... Москва не меняется.
И на платформе всё те же лица. Лишь вой подземки отвлекал от этой выставки исковерканных судеб. Перед глазами замелькали «металлические гробы» с мёртвыми душами. Как только открылись двери вагона, взору Адриана предстало плотное нелицеприятное месиво из серых озлобленных рож. Попытаться втиснуться в этот фарш – эксперимент для самоубийц. Лебедев решил дождаться следующего поезда. Но и второе «пришествие» мало чем отличалось от первого. Да и третье не особо внушало оптимизма. А стрелки на швейцарских часах стремительно двигались к десяти. До летучки в редакции оставалось пятнадцать минут.
Следующий поезд оказался более-менее пригодным для транспортировки в мир «столичной элиты» – бизнес-центр «Москва-Сити». Войдя в вагон, Адриан продолжал изучать обитателей столицы. Толпа была разношёрстная: кто-то зависал в последнем романе Глуховского, кто-то залипал в планшете, парень с рабоче-крестьянской физиономией что-то эмоционально голосовал в телефон; два азиата, сидевшие рядом, втыкали в никуда; упитанный темнокожий студент что-то вливал в уши отстранённой блондинке. Адриан уже и забыл, что Москва может быть такой.
«Следующая станция – «Выставочная»», – механический голос приблизил спасение из этой социальной парилки.
Когда перед глазами показались высотки «Москва-Сити», Адриан вздохнул с облегчением. Постепенно возвращается знакомая реальность – мчащейся навстречу офисный планктон, привычные кивки знакомым, а вот уже и замаячила родная парковка у комплекса небоскрёбов «Федерация». И уже почти у самого входа в башню «Восток» Адриана что-то выдернуло из нахлынувшей будничной жизни. Точнее – кто-то. Резкий толчок в плечо был совершенно неожиданным. И таким же неожиданным было лицо, заполнившее всё пространство Адриана: пылающие, обеспокоенные глаза, красивые, полные жизни – взволнованной, непредсказуемой, ещё не сошедшей с рельс. Слишком редкое явление в этих стеклянных джунглях.
– Ой, прости ради Бога, – парень, что задел Адриана плечом, чуть не сбив с ног, двумя руками обхватил его ладонь, слегка улыбнулся и растворился в толпе.
В следующую секунду Лебедев обнаружил в своей руке смятый листок, на котором было написано: «Метро Улица Скобелевская, ул. Скобелевская, д. 20, 3 подъезд, кв. 25». Мимо него пролетали офисные служаки, а он так и стоял посреди кишащей улицы с этим листком, пытаясь понять, что сейчас произошло.
Лифт мчал Адриана на 58 этаж. Он уже раз пятнадцать прочитал адрес на изрядно помятой бумажке. Мысли об этом дико странном эпизоде вытеснили всё остальное. Отчёт по контент-плану на текущую неделю – это уже было самым последним, что волновало Лебедева в данную секунду. Какой там Серебренников? Безруков? Для Адриана их уже не существовало. В его руке лежит записка с адресом от парня, с которым он случайно столкнулся в людском потоке бизнес-центра. Случайно ли? Адриан мог предположить, что это произошло на автомате – он пожал ему руку и сам того не заметив, оставил листок в его ладони. Так бывает? Да, возможно...
Словно в тумане, Адриан вплыл в длинный коридор и завернул в зал совещаний. Летучка уже вовсю шла. Мишин что-то эмоционально объяснял коллегам, но, увидев Лебедева, застыл и осуждающе сверкнул глазами. Все присутствующие обернулись и, равнодушно посмотрев на Адриана, также быстро повернулись к главному редактору. Это был высокий, крепко сложенный молодой парень с плотной шевелюрой, аккуратно зачёсанной назад и живыми чёрными глазами. Взгляд вечно голодного хищника, неутомимого бабника и беспощадного карьериста практически завершал образ идеального обитателя этого мира стеклянных высоток. Такие люди знают, что их бояться и уважают, и на этом «топливе» они способны везти доверенную им махину на самые немыслимые вершины.
– Адриан, а что случилось? Я понимаю, ты у нас сотрудник привилегированный, но это не даёт тебе права опаздывать на общую летучку на..., – Мишин взглянул на часы, – пятнадцать минут.
– Извините, Сергей Геннадьевич, непредвиденные обстоятельства, – Адриан потупил глаза в пол. –Такого больше не повторится.
– Ещё одно такое обстоятельство и лишу премии. Садись. Так, коллеги возвращаемся к нашим баранам. С новыми условиями для оформления полиса ОСАГО всё ясно. С влиянием пандемии на начало нового учебного года тоже разобрались. Да, Олег, не забудь, через час у меня на почте должно быть интервью с патологоанатомом о COVID-19. Маш, что там у тебя по этому москвичу, ну... который перерезал горло матери и выбросился из окна?
– Есть информация, что он ломился к соседям и орал, что совершил убийство, однако ему не открыли, после чего он предпринял попытку суицида, – отчеканила миниатюрная брюнетка, поправляя свои очки в стильной оправе.
– Инфу проверь и копни глубже. Что-то мутно там...
– Поняла. Сделаю.
– Так, ну а теперь обратимся к нашей культурке... Адриан, что у тебя по Дню города? Сегодня жду от тебя подробный обзор ключевых мероприятий...
Стальной голос Мишина отзывался в Адриане далёким эхом. Лебедев был не здесь. Он всё прокручивал в голове недавний эпизод. Всего на несколько секунд из серой столичной массы он выцепил эти живые глаза, но этого было достаточно, чтобы выпасть из сумасшедшего дня, полного рутинных забот. И эта чёртова записка. Взгляд упал на эти коряво написанные буквы. Неужели этот клочок бумаги предназначался ему? Бред какой-то...
– Адриан! – Мишин повысил голос. – Ты тут вообще?
Вздрогнув, Лебедев выпрямился на стуле и обратил отсутствующий взгляд на своего начальника.
– Да... Прошу прощения. Ещё раз пожалуйста повторите вопрос...
– Лебедев, из танка вылезаем. Я спрашиваю, что у тебя по Дню города? Сегодня будет обзор?
– Да, конечно, я уже работаю над текстом. После обеда он будет у вас на почте.
– Что у тебя ещё в разработке?
– Сегодня в четыре у меня интервью с Безруковым. Интервью с Серебренниковым о предстоящей премьере его фильма «Петровы в гриппе» я расшифровал. Завтра утром вам его сдам.
– Серебренников... Это тот, у которого в спектакле голые мужики по сцене бегают?
– Да. – холодно ответил Лебедев. – Это спектакль «Машина Мюллер». Одна из моих первых рецензий.
– Адриан, только давай без подробностей. Слава Богу, я её не читал. Твои первые рецензии видимо читал мой отец, который тебя и взял сюда на практику. Кому вообще эти театральные писульки сегодня нужны, не понимаю. Надеюсь, в этом твоём интервью я прочитаю не только про голые мужские задницы, а что-то более существенное...
Среди коллег Лебедева послышались смешки. Адриан смерил Мишина тяжёлым взглядом.
– Не сомневайтесь. – сухо произнёс Лебедев.
– Ну, вот и отлично. Всё, коллеги, планёрка окончена. За работу.
Все расходились по своим рабочим местам, но Адриан не торопился уходить, внимательно смотря на Мишина, параллельно собираясь с мыслями.
– Лебедев, у тебя что-то ещё? – собирая со стола бумаги, главред даже не поднял глаз на Адриана. – Или тебе нужно особое приглашение?
– Сергей Геннадьевич, давно хотел у вас спросить. За что вы меня так невзлюбили? Ваши флюиды ненависти я уже начинаю чувствовать с первых этажей. Я плохо выполняю свою работу? Материалы сдаю в срок, контент-план выполняю.
Мишин поднял на Адриана напряжённый взгляд.
– А ты что, девица красная, чтоб тебя любить? Ты для меня такой же сотрудник редакции, как и все остальные, – Сергей прошёл мимо сидящего Адриана, даже не взглянув на него.
– И именно поэтому за первое опоздание в моей жизни вы меня отчитали при всех как главного нарушителя дисциплины?
Мишин остановился у двери и гневно взглянул на Адриана. Подойдя сзади, он наклонился прямо к его уху и в свой ответ вложил максимум презрения:
– Я просто не перевариваю папенькиных сынков. Ведь ты здесь появился уже после того, как твой отец взял наше издание в свой медиа-холдинг? Я ничего не путаю?
– Да, отец, имея такую возможность, помог мне устроиться на хорошую работу по специальности, – слегка раскачиваясь влево-вправо на компьютерном кресле, Адриан с лёгкой ехидной улыбкой смотрел на открывающуюся перед ним панораму в окне. – И я в этом не вижу ничего дурного. Только, Сергей Геннадьевич, если вы считаете, что отец взял это издание в свой холдинг, чтобы гарантированно обеспечить меня работой, вот тут вы ошибаетесь. Здесь я появился намного раньше. Ещё во время своей преддипломной практики. И если правильно помню, собеседование мы с вами проходили вместе – только я на практику, а вы на работу. Да, я понимаю, это очень обидно, когда собственный отец делает выбор не в пользу сына, а зелёного практиканта.
Мишин остервенело повернул Адриана к себе и, облокотившись о ручки кресла, впился в него закипающим взглядом.
– Слушай, ты... Культуркин редактор... Заруби себе на носу одну вещь – ты здесь до сих пор только потому, что когда отец умирал, я пообещал ему продолжить его дело и не трогать тебя. Уж больно ему нравились твои театральные обзоры. Хотя ты даже не представляешь, как велик соблазн выкинуть тебя отсюда за шиворот. Будь моя воля, я бы таких богатеньких сынков пачками давил. Лебедев, думаешь ты какой-то особенный? Дико талантливый? Какой-то поцелованности Богом я не увидел в твоих текстах. Таких материалов десятками разбросано по московским СМИ. Твоё счастье, что пока у тебя есть надежный тыл в виде отца. Но это пока...
Мишин направился к выходу.
– Сергей Геннадьевич, мне показалось или это сейчас была угроза моей семье? – Адриана серьёзно посмотрел на начальника.
Главред, открывая дверь, с нескрываемым презрением взглянул на Лебедева.
– Нет, что ты, никаких угроз. Просто жизнь очень изменчива, Адриан. Очень. – А вот и видимо твой кандидат пришёл. – Мишин кивнул на появившегося в коридоре низкого молоденького прыщавого паренька.
– Здравствуйте. – тихо выдавил парень. – Я Денис Крапивин, отправлял резюме на должность журналиста культурной колонки.
– Здравствуйте, да, я в курсе. – неприветливо бросил Адриан. – Пройдёмте в мой кабинет. – Лебедев вышел из зала совещаний. Мишин задумчиво смотрел ему вслед.
У Адриана было довольно уютно. В своём пространстве он создал практически собственную галерею: одна из стен была увешана репродукциями Ван Гога, Рамона Касаса и Моне. На другой – висели фотоработы Хельмута Ньютона, Ирвина Пенна, Стивена Майзела. На столе царил идеальный порядок: важные бумаги были аккуратно собраны в одном углу, в другом – лежали несколько блокнотов для записей в кожаном переплёте. Посередине – макбук, слева от которого стоял чёрный настольный набор с парой ручек, карандашом и ножницами. Справа в окне расстилалась суетливая Москва.
– Садитесь, – расположившись в своём кресле, Адриан указал Денису на стул. – Ещё раз напомните... как вас...
– Денис, Денис Крапивин, – промямлил паренёк, словно сомневаясь в собственных словах.
– Денис Крапивин..., – Адриан открыл ноутбук. – Вы принесли с собой тексты?
– Да, конечно, – парень суетливо полез в свой портфель, доставая слегка помятые бумаги и протянул их Лебедеву. – Это мои последние рецензии на спектакли. Я вам их отправлял в электронном виде.
– Да, что-то такое помню от вас на этой неделе. Ага, вот, Крапивин. Да, читал ваши пробы пера, – вздохнув, Адриан пробежал глазами по бумагам Дениса, освежая в памяти тексты. – Как давно вы их писали?
– Где-то полгода назад. Это я писал для студенческой газеты.
– Студенческой газеты... И больше ничего не писали? Не продолжали набивать руку?
Денис покачал головой.
– Нет, как выпустился, ничего не писал.
– А что вы заканчивали?
– Журфак МГУ.
– А почему именно театр? На другие темы пробовали писать?
– Пробовал, но не моё. Культурная тематика мне больше близка.
– Когда начали писать о театре?
– На курсе втором.
Повисла небольшая пауза. Адриан вдумчиво смотрел на тексты, собираясь с мыслями. Затем, отложив бумаги, взглянул на Крапивина.
– Денис, буду с вами откровенен. Ваши последние рецензии – это как раз уровень второго курса. Если не первого. Для меня странно, что человек, который любит театр, за все эти годы никак не продвинулся. Что я вижу... Я вижу слабый анализ, довольно поверхностные суждения и просто дичайшие штампы и стилистические ляпы... «В игре актрисы были убедительные полутона», «Сценография цепляет своей изысканностью и в то же время простотой», «Световой рисунок спектакля практически полностью работает на заложенную внутри идею», «Можно сказать, что режиссёрские находки формируют ядро спектакля». Ну, Денис... Ну это что? – Адриан небрежно кинул листки на стол.
– Всё так плохо?
Лебедев обречённо кивнул.
– Ну, с этим как-то можно ещё справиться. Оттачивание языка – работа долгая и сложная, но возможная даже в вашем случае. Есть другая, более серьёзная, проблема. Вы не копаете вглубь, довольно скудным языком описываете то, что и так лежит на поверхности. Я не вижу в этих текстах автора, вас не вижу. Ваших мыслей, ваших эмоций, вашего отношения. И поэтому читать скучно. Уже после второго абзаца текст хочется отложить и больше к нему не возвращаться. Я, наверное, не ошибусь, если предположу, что такие издания как «Театр» и «Петербургский театральный журнал» вы даже не открывали?
Денис молчал.
– Вот в этом и ваша проблема. Если на втором курсе вы бы всерьёз занялись театральной критикой и хотя бы периодически читали серьёзные профессиональные разборы спектаклей, у нас бы сейчас был совершенно другой разговор. И по текстам очевидно, что вам очень и очень не хватает банальной насмотренности. Критик, ну, настоящий критик – это человек, который не вылезает из театра, живёт там 24/7, подробно конспектирует каждый спектакль и пишет, пишет, пишет, до тех пор, пока из глаз кровь не хлынет. Только так оттачивается мастерство и из критикана вырастает серьёзный театральный критик. Это в каком-то смысле служение. Так же, как и артист служит сцене. Подумайте, нужно ли вам это...
– А может вы мне дадите тестовое задание? – Денис почти взмолился. – Я посмотрю любой спектакль, какой только скажите, весь его законспектирую и постараюсь написать очень глубокую рецензию.
Адриан взглянул на Дениса с лёгкой жалостливой улыбкой.
– Послушайте... Мы серьёзное крупное издание. Здесь не надо стараться. Здесь надо делать – на высоком профессиональном уровне. К сожалению, у вас пока даже нет намёка на этот уровень. Поэтому смысла в тестовом задании я вообще не вижу, – взяв распечатанное резюме Крапивина, Адриан его медленно порвал на несколько частей, не сводя глаз с совершенно размазанного парня. – Извините, мне нужно работать. Если у вас всё, то до свидания. Учитесь и не ленитесь. Только так и будет толк.
Денис кинул на Адриана взгляд нашкодившего щенка и неторопливо вышел из кабинета, утирая рукавом подступающие слёзы.
Узел сегодняшних задач с каждым часом для Лебедева затягивался всё туже: обзор мероприятий ко Дню города, вопросы к новому интервью, текст о фильме Серебренникова, вычитка материалов своих корреспондентов – и вот уже стрелка начинает двигаться в сторону 16-ти дня. Пора ехать на интервью к Безрукову.
Как прошла беседа, Адриан помнил плохо. До него долетали лишь обрывки ответов Сергея Витальевича. Словно в прострации он вышел из Губернского театра. Ощущение скомканности интервью зудело во всём мозгу. Утренняя мимолётная встреча с тем парнем так и не отпускала. И ещё эта мистическая записка. Лебедев понимал, что уже ни о чём другом не может думать. Решено. Нужно поехать по указанному адресу и закончить это издевательство над собственной психикой. И тут его взгляд выцепил из толпы знакомую спину. Та же клетчатая рубашка, джинсы. И затылок... Эта причёска... Он? Да не может быть! А вдруг не он? Тогда в бизнес-центре Лебедев смотрел ему вслед всего несколько секунд. Но надо проверить. Забыв обо всём на свете, Адриан двинулся вдоль Волгоградского проспекта, ни на миг не упуская парня из виду...