Одри (часть 3)

— А твои друзья? — спросила женщина в белом халате, сухо, почти без интонации. — Разве они не заметили кхм-кхм всех изменений?

У неё наготове уже был остро заточенный карандаш и старый блокнот — она ловила каждое слово, чтобы тут же его записать, но Одри смотрела достаточно сериалов, чтобы знать, что она имеет право хранить молчание. Она не знала, применимо ли это в данном случае, но чувствовала, что все её слова точно могут и будут использованы против неё. Одри закатила глаза и сильнее закуталась в кофту, пряча руки в подмышки. Последнее время ей всё время было ужасно холодно.

— У меня нет друзей, — усмехнулась Одри, стараясь скрыть стыд за маской безразличия.

— Ты перестала с ними общаться? — уточняла доктор будто это действительно сейчас имело значение. — Или тебе тяжело сближаться с другими?

Одри безразлично пожала плечами.

— У нас просто разные интересы.

Верно, её однокурсницы и знакомые, которых она с натяжкой могла назвать хорошими приятелями, вечно куда-то стремились: устраивались на работу, начинали бизнес или даже заводили собственные семьи. У них попросту не было времени на всякие глупости, в то время как Одри могла думать только о том, как бы ей не набрать вес. Да, точно, разные интересы.

Доктор кивнула, глядя на неё полным грусти и жалости взглядом — будто на умирающую, даже на смертном одре отказывающуюся признать очевидное. Одри не понравился этот взгляд.

— Я же не умру от этого, — фыркнула она, отчаянно пытаясь разрядить тяжёлую атмосферу. — Человек может неделями жить без еды.

Но доктор перед ней не рассмеялась и даже не усмехнулась, она только молча записала её слова, и в этой тишине Одри впервые стало по-настоящему страшно.

— Всего существует три стадии анорексии.

Одри не смогла сдержать громкий стон, чувствуя, как всё тело сжимается от досады. Ещё одна непрошенная и абсолютно бесполезная лекция от человека, которого Одри видела впервые в жизни. Ещё один день, когда её заставляют слушать эти проклятые поучения, которые ещё ни разу не смогли её затронуть. Внутри росла усталость, и хоть она уже давно научилась скрывать своё раздражение, сегодня оно было особенно сильным, явно читаясь в выражении её лица.

— Первая стадия — дисморфическая, когда человек недоволен своим телом и только мечтает похудеть, — продолжала женщина, не обращая на Одри внимания, её голос был спокойным, но каким-то отчужденным. — Для этого он ограничивает себя в пище и постоянно занимается спортом.

Одри едва сдерживала желание уткнуться лицом в ладони, но она знала, что это только усилит и так направленные на неё подозрения. Она продолжала в упор смотреть на врача, заставляя себя не отворачиваться. У неё уже давно не было сил на эти разговоры.

— Потом наступает анорексическая стадия, когда человек резко худеет и практически отказывается от пищи. А чтобы достичь ещё больших результатов, он голодает, вызывает рвоту и принимает слабительные.

Каждое новое слово обжигало своей правдивостью, но Одри понимала, что сейчас её могло спасти только молчание. Она сидела прямо, стараясь не двигаться, пока проклятая тяжесть в желудке не оставляла её в покое, и она чувствовала, как каждая клеточка её тела буквально «сгорала» от ощущения, что она делает недостаточно.

— И наконец кахектическая стадия, — произнесла женщина, и её глаза, кажется, на мгновение остановились на Одри с каким-то холодным, расчетливым интересом. — Это последняя и самая опасная стадия. У пациента наступает крайняя степень истощения и различные осложнения. Больной часто теряет сознание, могут начаться судороги, нарушения ритма сердца, почечная недостаточность... Велика опасность летального исхода.

Одри почувствовала, как её горло сжимается. Она знала, что это правда, но всё равно не могла остановить то, что делала. Одри задумчиво посмотрела в пол, перед глазами пронеслось её возможное скорое будущее, но она упрямо попыталась отогнать эту страшную картину прочь. Доктор указала на неё, и Одри почувствовала, как всё её тело мгновенно напряглось. Ей не хотелось смотреть на себя, так ещё и этот знакомый с детства снисходительный взгляд, который вмиг заставил её почувствовать себя какой-то бездушной куклой, которую непременно нужно «исправить». Женщина, кажется, не заметила её дискомфорта или просто не обратила внимания, продолжая давить на неё.

— Посмотри на себя, Одри, — поучительно произнесла она, глазами указывая на худые ноги и руки, теперь не скрытые объёмным свитером, как бы подталкивая к правильному ответу. — Разве это то, чего ты хотела?

Одри всё же заставила себя опустить взгляд и будто впервые за всё это время по-настоящему взглянула на себя: рёбра, выступающие из-под кожи и торчащие кости, которые она так давно скрывала под многочисленными слоями одежды, привели её в ужас — это не было телом её мечты. Одри просто не могла поверить, что это действительна она. Что это она с собой сделала.

— И это по-твоему красиво? — с вызовом спросила врач, её пальцы, не спрашивая разрешения, коснулись подбородка Одри, поднимая её голову вверх.

— Нет, — тихо ответила Одри, будто признавая своё поражение.

Она так долго старалась, так мучила себе и по итогу всё это оказалось зря. Одри почувствовала отвращение к себе из-за такой глупой неудачи, но ещё больше из-за понимания, что даже сейчас, зная, чем всё может для неё закончиться она не собиралась останавливаться. Просто не могла этого сделать.

Доктор, довольная собой, продолжила.

— Ты знаешь, что твое тело сжигает после того, как в нём больше не остаётся жира?

Она не ждала от неё ответа и продолжила свою речь, загибая пальцы для наглядности.

— Мышцы и ткани органов. И, поверь мне, очень скоро ты будешь больше похожа на скелет, обтянутый кожей, чем на настоящего человека.

Одри сжала вмиг ставшие холодными руки в кулаки. Всё, что она чувствовала в этот момент — это опустошение. На грани отчаяния она взглянула на врача перед собой, осознавая, что ничьи слова сейчас не смогли бы её остановить, потому что она уже давно приняла этот путь как единственный возможный. Ей просто нужно больше стараться. Одри выдавила из себя фальшивую улыбку, всё равно не в силах скрыть отчаяния в голосе.

— Ух ты! Я уже чувствую, как исцеляюсь, — фальшиво рассмеялась она, сжимая руки крепче.

Доктор ей не ответила, будто знала, что одними словами не удастся помочь, а понапрасну тратить силы на того, кто не оценит её усилий ей явно не хотелось.

Одри провела в больнице несколько недель и довольно быстро научилась обманывать систему: внимание врачей, их контроль и постоянное наблюдение во время еды — всё это было слишком очевидным, и вскоре она нашла способы оставаться незаметной. Хотя им и подавили вкусно пахнущие и аппетитно выглядящие блюда, которые она любила в детстве, Одри все равно не хотел это есть. Все, что она через силу клала в рот, ощущалось таким пресным, и независимо от количества использованных приправ ей казалось будто она жуёт картон. Так что в очередной раз поковырявшись для убедительности в тарелке, она дождалась, пока медсестры отвернутся, чтобы быстро спрятать еду в принесённый с собой под одеждой пакет и сделать вид, что поела:

— Я всё.

И с довольными улыбками на лицах, её без лишних вопросов отпускали. Все эти маленькие победы — скрытые и незаметные для остальных, — стали для неё единственным источником утешения. Возможно, ещё пару фунтов и тогда она добьётся идеала, а сейчас... сейчас это просто промежуточный результат, на который не стоит обращать столько внимания.

После контрольного взвешивания перед выпиской Одри с удовлетворением увидела, как её вес уменьшился ещё немного. Это было её личным триумфом, и она переживала его как момент, когда выигрываешь самую важную битву в жизни, но почему-то это всё равно не принесло ей столь желаемой радости. Это был только холодный внутренний расчёт. Наверное, именно так и ощущалась настоящая победа. Про головокружение, болезненный голод, постоянный озноб и мурашки всё время пишут в книгах и показывают в фильмах, только вот про боль никто не говорит. Впрочем, ни одна победа ещё не доставалась легко, а за красоту, как известно, нужно платить.

Несмотря на явное разочарование врачей и её плачевные результаты лечения не было смысла продолжать держать её в больнице. Одри боялась взглянуть на папу, когда он приехал за ней по истечении нескольких рекомендованных недель. Сердце начало колотиться с удвоенной силой, когда она увидела его посреди белого коридора — не такого, как раньше, с мягким взглядом и ласковой улыбкой, а с усталыми глазами и сгорбленными плечами, словно он нес на себе тяжесть её ошибок. В его взгляде была тревога, скрытая за фальшивым спокойствием, чтобы не беспокоить её. Одри боялась, что улыбка, которую он натянул на лицо при виде неё — не более чем маска, за которой скрывалось горькое разочарование. Он, наверное, не знал, как смотреть на неё теперь, после всего, что произошло. Одри не знала, что ей делать, чтобы не испортить всё ещё больше. Папа сделал шаг вперёд и слегка наклонился, раскрывая руки, как для объятий. Его глаза слегка сузились, а улыбка на его лице стала чуть шире, когда он позвал её, как и множество раз до этого:

— Иди ко мне, звёздочка.

Одри не могла сдержать внезапно охвативший её порыв: словно снова почувствовав себя ребёнком, она побежала вперёд, обнимая его со всей силой, на которую была сейчас способна, и уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах парфюма — тот самый, который всегда ассоциировался у неё с домом и с безопасностью. Она почувствовала, как его сильные руки обнимают её в ответ, мягко поглаживая по плечам, словно пытаясь заверить её, что всё будет в порядке. Плечи Одри задрожали от этих ласковых прикосновений — страх отвержения не покинул её и сейчас. Что, если он разочаруется в ней? Что, если он почувствует, что она стала какой-то чужой, не такой, как раньше?

Когда Одри была маленькой, она не могла представить себе, что однажды, стоя в его объятиях, будет чувствовать этот ужас неизвестности внутри. Его руки скользили по её спине и худым плечам, заботливо поглаживая выпирающие косточки, но вместо того, чтобы испытать тепло от этого жеста, она тряслась от страха. Что всё это может так же быстро закончиться, как и началось. Может, он уже не сможет смотреть на неё как раньше? Может он уже понял, насколько она отвратительна?

— Ты выглядишь... — начал он, но так и не смог закончить.

Папа, наверное, хотел сказать что-то поддерживающее, что-то утешительное, но нужных слов не нашлось, а голос его дрогнул от эмоций. Он не мог больше, глядя ей в глаза, сказать, что всё будет в порядке, что она выздоровеет и вернётся в прежнюю форму. Его слишком долго не было в городе, и он не видел, как сильно она изменилась, как её тело стало тонким, а лицо — чужим. Одри чувствовала, как его взгляд останавливается где-то на её лице, которое она плотнее прижала к его плечу, не в силах поднять глаз. Её голос дрожал, когда она попыталась произнести слова, которые прозвучали как просьба и извинение одновременно.

— Прости меня, пап, — прошептала она, глотая ком в горле.

Папа не ответил сразу, только крепче прижал её к себе, словно желая избавить её сердце от всех страхов и сомнений, выжав их силой. Она прижалась к нему ближе, наслаждаясь теплом и пытаясь найти успокоение в его руках.

— Поехали домой.

В мыслях Одри царил настоящий хаос, а внутри всё болело, будто каждое прикосновение её папы, каждая молчаливая попытка заставить её поверить в то, что она могла бы быть счастливой — были пыткой. Большую часть пути Одри не решалась нарушить повисшее между ними молчание, время от времени чувствуя на себе папин взгляд, видимо пытающегося начать разговор. Несколько раз она всё же набиралась смелости и поднимала глаза, но, к счастью или сожалению, так и не встретилась с ним взглядом. Они так и доехали до дома в полном молчании, также не произнося ни слова зашли внутрь, не зная, как вести себя друг с другом дальше. Неужели ещё никто не придумал специального пособия по общению детей и родителей, когда первые довели себя до голодного обморока, пока вторые были в командировке? Нет? Что ж может быть Одри займется этим в свободное время, которого теперь будет много ведь вряд ли она в ближайшее время вернётся к учёбе.

Папа, как и всегда, сдался первым, что было довольно ожидаемо, если подумать — он никогда не был силён в игре в молчанку. К тому же, то время как мама Одри могла молчать часами, совершенно спокойно игнорируя её, её папа считал, что нет ничего хуже недосказанности и замалчивания проблем. Одри сидела за кухонным столом, покачивая ногой и натянув свитер до самых кончиков пальцев, когда он заговорил. Его голос звучал осторожно, словно он ещё не был уверен, как лучше начать этот разговор, но был полон решимости это сделать:

— Мы с твоей мамой очень переживали за тебя, Одри.

Она поджала под себя ноги, ловя на себе недовольный взгляд и тут же со вздохом опуская их вниз. В её груди вспыхнула обида, и, даже зная ответ, она не могла не спросить:

— Тогда почему же она мне ещё ни разу не позвонила?

Папа, поджав губы, неторопливо разлил чай по чашкам и поставил её любимую, с чёрными сердечками, перед ней. Также никуда не спеша он добавил несколько ложек сахара в свой напиток, не обращая внимание на то, как Одри скривилась, только представив на вкус сладкий чай. Папа сделал первый глоток приторной жидкости и тихо ответил:

— Я вежливо попросил её этого не делать.

Вежливая просьба в случае её родителей означала, что папа позвонил её маме в ярости и, скорее всего, час орал в трубку, выслушивая такой же крик в ответ. А когда всё заканчивалось, они переводили дыхание и начинали всё сначала. Её родители совершенно не выносили друг друга и развелись ещё когда Одри была совсем маленькой. Папа поначалу пытался сохранить брак, но сохранять там было нечего — их семья была большой ошибкой их бурной молодости, а Одри живым доказательством этой самой ошибки. И всё же папа посадил её, тогда ещё маленькую четырёхлетнюю девочку, перед собой и мягко объяснил, что они с мамой больше не любят друг друга, и что теперь они будут жить раздельно, но Одри, конечно, в этом вовсе не виновата, и что любить они её будут, как и прежде. Однако Одри даже в четыре года уже была достаточно сообразительной, чтобы понять, что мама её не любит. Папа читал ей на ночь сказки разными голосами и пел песни, пусть это и был рок, он готовил ей черничные панкейки на особый завтрак в воскресенье и знал имена всех её плюшевых игрушек наизусть. В то время как мама даже не знала, что Одри терпеть не может груши и что её любимый цвет фиолетовый. Так что, когда папа спросил её, с кем она хочет жить, она не сомневалась ни секунды и сказала, что с ним. И если она и заметила облегчение, мелькнувшее на лице мамы в тот момент, то не сразу это поняла.

Одри часто с досадой вспоминала, как несмотря ни на что, она всю свою сознательную жизнь пыталась ей угодить. И когда успехи в школе не сработали, а картины, нарисованные ей, не восхищали маму также, как папу, она начала худеть, твёрдо веря, что всё дело в её толстых руках и огромных, как у хомяка, щеках, которые её папа так любил ласково ущипнуть, проходя мимо. Одри всё время считала калории, стараясь подогнать себя под идеальный стандарт и всё время снижая планку: 2000, потом 1800, 1500, 1000 — так низко, как могла, чтобы оставаться на ногах и более-менее в сознании. Тем летом, когда всё это только началось, она жила, оговоренный в документах на развод, месяц у мамы с её новым мужем и новыми идеальными детьми. Не то чтобы Одри не любила своих младших брата и сестру, но отношения с ними у неё были, мягко говоря, натянутыми. Разница в возрасте, расстояние и совершенно разное воспитание сыграли свою роль. Одри не была с ними близка, и за весь месяц они едва ли обменялась парой фраз, прежде чем разошлись по разным концам дома. Новый муж её матери, Дэйв, всё время проводил на работе, брат и сестра убегали на прогулки с друзьями, оставляя её одну, но Одри это не волновало — она приезжала к маме, которой, к сожалению, до неё тоже не было никакого дела.

— Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя ещё хуже после разговора с ней, — продолжил папа.

Он говорил мягко, но она слышала в его голосе усталость.

— А она вообще хотела мне позвонить?

Одри сжала чашку обеими руками, грея холодные пальцы и поглаживая чёрные линии рисунка на керамических стенках. Папа бросил на неё сочувствующий взгляд, и Одри почувствовала, как слёзы обиды начали собираться на глазах, когда она потёрла лицо, но её отец уже наклонился вперёд, мягко взяв её за подбородок и поворачивая к себе.

— Посмотри на меня, звёздочка, — попросил он тихо, но с твердостью в голосе, как будто эти слова должны были вытянуть её из темной пропасти собственных мыслей.

Одри не смогла сдержать сорвавшихся с губ рыданий — разве она так много просила? Только чтобы мама её любила: папа ведь мог, так почему же она не могла? Одри громко и некрасиво всхлипнула, её грудь сжалась, и она почувствовала, как слова, которые так долго были заперты внутри, наконец прорвались наружу:

— Почему она меня так не любит? Что я ей вообще сделала?

Отчаянно спросила Одри, уткнувшись лицом в папину ладонь, который, не говоря ни слова, протянул вторую руку вперёд, крепко сжимая её запястье.

— Ничего, ты ни в чём не виновата, — тихо проговорил он.

Она отстранилась и взглянула на него полными боли глазами, ребёнка непонимающего за что его наказывают.

— Тогда почему? — её голос почти сорвался на истеричный крик, она просто не могла понять, почему, несмотря на все успехи и заслуги, её мама не любила её.

— Потому что она вот такая, — ответил папа, склонив голову и поглаживая её запястье большим пальцем. — Не думаю, что она делает это специально, но это её не оправдывает.

Он тяжело вздохнул, взгляд его стал глубже, как будто он пытался донести до неё что-то важное.

— Если бы я мог, я бы забрал всю твою боль себе, — сказал он тихо, и Одри почувствовала, как его слова ударили по ней, заставляя сердце сжаться ещё сильнее.

— Если бы ты только выбрал себе другую жену... — произнесла она шёпотом, не смотря ему в глаза. — Тогда тебе не пришлось бы со всем этим разбираться. Ты мог бы быть счастлив.

Папа замер, его взгляд стал серьёзным. Он посмотрел ей прямо в заплаканные глаза, и, несмотря ни на что, его слова были полны любви.

— Если бы я мог вернуться в прошлое и всё изменить, я бы сделал всё точно также, — сказал он, его голос звучал с такой искренностью, что Одри не смогла бы поверить в другое, даже если бы попыталась.

Она всхлипнула, и папа нежно провёл большим пальцем по её щеке, стирая слёзы.

— И пусть наш брак не был долгим или счастливым, я всегда буду благодарен ей за тебя, — добавил он, поглаживая её по волосам, и несмотря на тяжёлое дыхание, Одри почувствовала, как тепло его объятий успокаивает её.

— Будь у тебя другая жена, у тебя была бы другая дочь, — упрямо прошептала она.

— Она мне не нужна, — уверенно заявил папа, не думая ни секунды. — Только моя маленькая звёздочка.

Ему не нужна была идеальная версия Одри — лучшая студентка, староста группы, талант, восхваляемый всеми преподавателями. Он бы не променял её ни на одну её версию, которая могла бы стать лучшей дочерью, чем она. Нет, он любил именно её.

Одри кивнула, давая понять, что понимает, о чём он говорит. Слёзы снова наполнили её глаза, но этот раз они были не такими уж и горькими. Она всхлипнула, устало опустив голову.

— Я люблю тебя, пап, — прошептала она.

— И я тебя. Так сильно.

К сожалению, ни их душевный разговор, ни групповая терапия, на которую её обязали ходить, не излечили её моментально, но вот только будучи дома Одри уже не могла продолжать свой привычный ритуал, когда её папа внимательно следил за каждым её шагом. Это давило на неё, заставляя чувствовать себя словно в ловушке, но она была готова найти новый способ, чтобы почувствовать себя лучше, хотя бы на короткое время. В этот раз она впервые попробовала слабительное. Это оказалось менее приятным, чем привычные два пальца в горле, но результат был почти такой же. С каждым разом, когда ей нужно было "очиститься", она принимала несколько таблеток и говорила, что у неё просто расстройство желудка. Её оправдание работало почти два месяца, пока однажды папа не нашел полупустую упаковку от таблеток и не спросил её, что это. Он не ругал её и не читал нотаций, просто выбросил упаковку в мусорку, а потом попросил её больше не запираться в ванной. Папа, очевидно, сильно переживал, и Одри не могла даже представить, что именно врачи наговорили ему о ней. Она боялась думать о том, что он мог переживать, видя свою любимую дочь в таком виде.

— Тебе нужно поесть, милая, — напомнил он снова, ставя перед ней тарелку с кашей за завтраком.

Его голос звучал мягко, почти умоляюще, а в глазах читалась тревога, которую он уже даже не пытался скрывать от неё. Он сел напротив, придвигаясь ближе, как будто физическая близость могла бы хоть немного сократить ту пропасть, которая росла между ними с каждым днём всё больше и больше. Одри уставилась в тарелку пустым взглядом, словно в ней было что-то опасное. Каша остывала, маленькими островками застывая по краям. Она протянула руку, дотронулась до ложки, но тут же отдёрнула её, будто обожглась.

— Я не голодна, — прошептала она, отодвигая тарелку в сторону.

Папа не позволил ей уйти, наоборот, он осторожно накрыл её руку своей ладонью — тёплой и тяжёлой, пытаясь вложить в этот жест всю свою заботу.

— И всё же тебе нужно есть, — взмолился он, встретившись взглядом с Одри. — Хотя бы

немного.

Одри зажмурилась, качая головой: как же всё-таки трудно, когда то, что сохраняет тебя живым, становится твоим самым большим страхом.

— Если ты не будешь есть, тебя снова заберут в больницу, — тихо сказал он, будто боясь произнести эти слова вслух и признать, что они больше ничего не могут сделать. — Милая, они вставят тебе трубку через нос... чтобы кормить тебя принудительно, ты это понимаешь?

Одри вздрогнула, как от удара, представляя эту картину перед глазами. Она знала, что папа не хотел пугать её по-настоящему — он просто пытался защитить её от самой себя, но страх всё равно пронзил её до самых костей. Одри молчала, уставившись в столешницу и пытаясь сдержать тошноту, подступающую к горлу при мысли о том, что её всё же придётся поесть.

— Пап... — начала она, но слова застряли в горле.

Он отпустил её ладонь и поднялся, обходя стол и опускаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

— Я видел это в одном фильме, — начал он. — Это выглядело ужасно, Одри. Я не хочу, чтобы ты через это проходила. Я не хочу потерять тебя. Понимаешь?

Она резко встала, стул неприятно скрипнул по полу. Её лицо покраснело от нахлынувших чувств — страха, гнева и стыда.

— Пусть делают, что хотят! — выкрикнула она, срываясь. — Я сказала, что не хочу есть! Не хочу!

Папа поднялся вслед за ней, не давая ей уйти и запереться в своей комнате. Его лицо было искаженно отчаянием. Он схватил её за запястье — не сильно, осторожно, но твёрдо.

— Почему? — спросил он хрипло. — Почему, Одри? Помоги мне понять...

Она засмеялась коротко и горько, но он не отступил.

— Что бы я ни делала, я только всё порчу! Я отвратительная и мерзкая, но, папа, я не могу остановиться.

— Не говори так про себя. Я знаю, что не понимаю всего, что с тобой сейчас происходит, но позволь мне помочь тебе.

Его руки крепко обняли её, словно он боялся, что она вот-вот исчезнет — рассыпется прямо в его руках.

— Мне страшно, папа, — призналась она, уткнувшись лицом в его футболку, чувствуя, как дрожит её тело, словно от холода. — Пожалуйста, пожалуйста помоги мне...я не могу...я так больше не могу...

— Тшш я с тобой, милая, — прошептал он, гладя её по спине так же, как когда-то в детстве. — Это займёт время, но я помогу тебе.

Они долго стояли вот так, не говоря больше ни слова. Через какое-то время папа осторожно отстранился.

— Я думал... — начал он медленно, будто боясь спугнуть её. — Я думал о специализированной клинике. Там есть врачи, которые знают, как помочь.

Одри вскинула на него глаза — испуганные и настороженные. Её тело снова напряглось.

— Клиника? — её голос прозвучал почти по-детски, смущённый и непонимающий.

Он кивнул, не отпуская её.

— Да. Я нашёл одну. Она очень хорошая. И совсем не как больница, в которой ты была раньше.

Одри опустила глаза, кусая губу. Всё внутри неё кричало "нет", хотелось спрятаться или убежать. Но обычная терапия очевидно не помогала, и она всё равно возвращалась сюда — к этому холоду и одиночеству внутри.

— А если я не справлюсь? — неуверенно спросила она. — Что, если снова ничего не получится?

Папа взял её осунувшееся лицо в ладони, нежно поглаживая скулы большими пальцами.

— Тогда мы начнём сначала. Столько раз сколько тебе понадобится.

Дыхание перехватило от нахлынувшей на неё благодарности, и Одри кивнула. Маленький, почти незаметный кивок — согласие, полное отчаянной надежды, что всё наладится.

— Хорошо, пап, — прошептала она. — Я попробую.

Одри спряталась в его объятиях, наверняка пачкая его домашнюю футболку своей косметикой, но ей было всё равно.

— Мы справимся с этим вместе, — сказал он, и в его голосе было столько уверенности, что Одри на мгновение почувствовала, как тяжесть в её сердце немного уменьшилась. Вместе всё же было не так страшно.