Одри (часть 1)

— Моя мама всегда говорила, что тебя любят ровно настолько, насколько хорошо ты выглядишь, — тихо признаётся Одри.

Она не смотрит на доктора Штрауд, только в окно. Словно боится, что если поймает её взгляд, то жгучие слёзы, которые уже и так с трудом удаётся сдерживать, подступят к глазам и хлынут наружу. Одри уже устала плакать, поэтому она просто смотрит на улицу, замерев, и стараясь даже не дышать слишком громко.

Сквозь стекло Одри разглядывает, как солнце лениво выглядывает из-за пушистых облаков, окрашивая лес вокруг в теплый золотистый цвет. На зелёных ветвях елей ещё держится нерастаявший снег, но под тёплыми солнечными лучами он уже начинает медленно исчезать, оставляя после себя влажные следы на иголках. Одри делает глубокий вдох, представляя, как прекрасен воздух за окном, наполненный лёгким ароматом леса, морозной свежестью и скорой весной. Маленькие птицы, щебеча свою радостную песенку, садятся прямо на подоконник, будто подглядывая за ней.

Отец Одри всегда говорил, что птицы на подоконнике — это плохой знак.

— Они вестники дурных новостей, — ворчал он, стуча костяшками по стеклу так резко, что маленькие гости вспархивали в испуге и исчезали в небе.

Одри с сожалением смотрела им вслед и молча не соглашалась. Ей нравились эти неожиданные визиты, когда птицы прилетали к ней, чтобы прощебетать радостное приветствие. Она тихо шептала птичкам ответное «привет» и улыбалась, когда те постукивали маленькими клювиками по стеклу, привлекая её внимание.

Сейчас разглядывая маленькую гостью с не самым заметным окрасом и забавным хохолком на её крошечной головке, Одри думает о том, какие новости на этот раз ей принесли. Рука непроизвольно дёргается, и она едва сдерживается от желания встать и постучать по стеклу, как это делал её отец, чтобы не навлечь на себя беду.

— Каждый думает, что с ним этого никогда не случится, — продолжает Одри чуть громче.

Сжав руки в кулаки, она с облегчением замечает, что птица будто уловив её мрачное настроение, встряхивается, слегка взмахивает крыльями и через секунду уже исчезает среди деревьев, решив вернуться к своим друзьям, оставляя Одри одну. После неё остаётся только мелькнувшая между ветвями тень и лёгкая грусть.

— Я тоже так думала, — выдыхает Одри. Её голос срывается, становясь тише. — Но именно это и случилось.

Она медленно отворачивается от окна. Шея неприятно ноет — слишком долго сидела неподвижно, и теперь вся боль наваливается разом, тянущая и пульсирующая, словно тысяча острых иголок, пронзающих её одновременно. Одри слегка покачивает головой из стороны в сторону, чтобы размять мышцы, но всё ещё не поднимает взгляда на молчащего напротив врача. Вместо этого она сосредоточенно рассматривает свои руки: бледные и тонкие, с резко выпирающими костяшками и такими хрупкими запястьями, что кажется — их можно сломать одним лишь рукопожатием. Несмотря на то, что она всё ещё выглядит стройной, Одри всё равно не может удержаться от старой привычки — это сильнее неё. Почти незаметным для чужих глаз движением она обхватывает запястье пальцами другой руки, складывая их в маленькое кольцо, измеряя себя. Большой и указательный палец легко соединяются друг с другом, даже оставляя немного свободного пространства между собой. Одри меняет пальцы, пробует снова и снова, пытаясь найти утешение в этом подтверждение. Затем она повторяет этот же жест на другом запястье, и только когда её пальцы снова легко обхватывают запястье, Одри делает короткий выдох, чувствуя странную смесь облегчения и вины.

— И это было буквально повсюду... — продолжает она еле слышно.

Одри поднимает глаза к потолку, быстро моргая, пытаясь загнать назад слёзы, которые уже собираются на ресницах.

— Я включала телевизор, и там — реклама за рекламой... — голос её становится более напряжённым. — Заходила в интернет, а там одна лишь еда. Сначала рецепт нового десерта. А потом новая диета, обещающая невероятные результаты всего за десять дней. Еда... и снова диета.

Одри коротко усмехается — горько и безрадостно, будто сама смеётся над собственным бессилием.

— Видео, где люди на камеру обжираются вкусной, сочной и жирной едой, — перечисляет она, глядя в одну точку на потолке, — а сразу после — очередная фотография худой, улыбающийся девушки в бикини, которая говорит, что ненавидит себя. И тут же аккаунт с новой диеты: йогурт и пара орешков в день, которые уж точно помогут сбросить пару лишних фунтов к лету.

Одри резко выдыхает, словно выплёвывая накопившееся раздражение.

— Диета. Диета. Диета. До и после... До и после... — голос её срывается.

В комнате ненадолго воцаряется тяжёлая, напряжённая тишина. И вдруг, впервые за долгое время её монолога, в разговор мягко вступает доктор Штрауд:

— А где в этом всём находишься ты?

Её голос настолько спокоен, что звучит почти неправдоподобно на фоне хаоса внутри Одри. Она молчит пару долгих секунд. Затем выдыхает, стирая предательскую влагу со щёк тыльной стороной ладони и чувствуя себя маленьким ребёнком, который старательно делает вид, что не плакал.

— До, — уничижительно фыркает Одри, наконец встречаясь с психологом взглядом. В глазах у неё — злость, боль и ставшая уже привычной безысходность. — Я всегда "до".

Доктор Штрауд не отводит внимательного взгляда. Она складывает руки на коленях и, слегка подавшись вперёд, спрашивает:

— Тогда, когда же наступит твоё "после"? Когда ты сможешь посмотреть на себя в зеркало и остаться собой довольна?

Одри молча пожимает плечами. Короткое, едва заметное движение. Она чувствует, как мягкая тонкая ткань её платья стягивает кожу, задевая обострившиеся от напряжения нервы и очерчивая каждую складочку на теле. Каждое лишнее прикосновение и каждое движение напоминают, насколько же она уязвима.

Слова доктора Штрауд эхом отдаются у неё в голове, будто дождь стучит по стеклу, болезненно громко и бесконтрольно. Одри опускает задумчивый взгляд на свои руки, машинально постукивая по выпирающим костяшкам ногтем, словно в этом движении она сможет найти нужный ей ответ. Но пальцы дрожат, и Одри на мгновение кажется, что доктор Штрауд видит, насколько она уродливая и жалкая.

Что такое её "после"?

Это когда исчезнет стыд и жуткая тяжесть в животе от каждой съеденной крошки? Или это когда она сможет съесть что-то и не чувствовать себя заплывшим жиром монстром? Или может это когда нечаянно брошенный утренний взгляд в зеркало не будет началом бесконечной пытки, растянувшейся на целый день?

Она хочет сказать: "Никогда."

Одри чуть сжимает губы, чтобы не произнести это вслух. Никогда — это слишком страшно. Никогда — это значит остаться в этом бесконечном замкнутом круге, из которого ей самой не выбраться.

Она вспоминает, как вертелась перед зеркалом, стягивая футболку руками за спиной, чтобы казаться худее, как с трепетом проводила кончиками пальцев по болезненно выпирающим рёбрам и ключицам. Как думала, что ещё одна неделя, ещё пара сброшенных фунтов и пару дюймов в талии и тогда жизнь станет совсем другой. И каждый раз она оказывалась всё дальше от этого мифического "после", которое кажется ей уже не просто мечтой, а чем-то пугающе недостижимым.

Одри делает короткий вдох. Она отчётливо чувствует свой живот, появившийся за время пребывания здесь и мягкие руки, и ей хочется блевать от одного только этого ощущения.

— Я не знаю... — наконец произносит она шёпотом, таким тихим, что её слова почти теряются в тишине кабинета. — Наверное... наверное, его просто нет. Не для меня.

Она отваживается снова посмотреть на доктора Штрауд, ожидая увидеть в её глазах осуждение или жалость. Но находит только спокойствие и тёплую, даже удивительно терпеливую грусть. И почему-то это пугает её даже больше. Одри отворачивается, чувствуя, как ком подступает к горлу. Доктор Штрауд не спешит с ответом. Она сидит спокойно, склонившись чуть вперёд, будто бы стараясь сделать расстояние между ними чуть меньше, но всё же сохраняя ощущение безопасности.

— Может быть, "после" — это не точка, к которой необходимо стремиться, — тихо говорит она. — Может быть на самом деле это путь, а не цель.

Одри несколько раз быстро моргает, злясь на лекарства, которые ей дают, и на себя за собственную чрезмерную эмоциональность, превратившую её в человека, который плачет по любому поводу.

— Иногда, — продолжает доктор Штрауд, мягко, явно опасаясь спугнуть её, — мы так сильно сосредотачиваемся на результате, что забываем заметить каждый шаг вперёд, который несмотря ни на что мы уже сделали. Даже самый крошечный.

Она делает короткую паузу, давая время переварить свои слова.

— Ты здесь, Одри. Ты сидишь здесь. Ты говоришь со мной. Ты стараешься. Это уже твой путь, и он начался задолго до этого кабинета или этой клиники и будет длиться ещё дольше после.

Пальцы Одри неосознанно сжимают тонкую ткань подола своего платья, нервно теребя её.

— Иногда, — снова шепчет Одри, — я думаю о том, что хочу вернуться назад. Когда всё было проще и я не была такой.

Она почти слышит, как стучит сердце в груди.

— Это вполне естественное желание, Одри. Иногда прошлое, и не без оснований, кажется нам легче, но это лишь потому, что мы его уже знаем, — Доктор Штрауд чуть наклоняет голову. — Мы знаем всё, что произойдёт дальше, в отличии от будущего, которое всегда остаётся для нас загадкой до самого конца. Но ты заслуживаешь большего, чем просто вернуться туда, где тебе было плохо. Ты так не думаешь?

Она делает небольшую паузу, а затем добавляет ещё тише:

— Ты заслуживаешь быть в мире, где тебе не нужно доказывать своё право на счастье, цифрами на весах.

Одри сидит на краешке большого кресла, словно в любой момент готовая сорваться с места. Она чуть поёживается, тонкими пальцами теребит выбившуюся из шва нитку на своём платье, скатывая ткань в плотный комок между ладонями.

— Я не знаю, — честно признаётся она, не поднимая глаз. — Я не верю, что когда-нибудь до конца поправлюсь.

Голос Одри звучит тускло, словно даже эти слова ей приходится вытягивать изнутри с огромным усилием. Доктор Штрауд медленно приподнимает брови, не перебивая и давая ей необходимое пространство.

— И что же для тебя значит — до конца? — спокойно уточняет она, снова пытаясь разговорить её, что не плохо, но Одри так устала думать.

Она глубоко вздыхает, с усилием разгибая вечно холодные пальцы. В голове шумит — от переутомления и бесконечных вопросов, на которые почему-то никогда нет простых ответов. Тянущая боль собирается и пульсирует где-то в висках. Одри пришла сюда не просто так, и пусть ей далеко до идеального пациента, но она правда старается поправиться.

— Не знаю, — выдыхает она, едва слышно. — Может... когда я перестану чувствовать себя такой... мерзкой.

Одри передёргивает плечами, будто скидывая с себя что-то отвратительное. Её кожа зудит от невидимой грязи и фантомной липкости, которую невозможно смыть сколько бы она ни пыталась. Ей кажется, что вместо пота из пор сочится густой жир, и стоит только чуть-чуть прикоснуться к ней как на руках тут же останется маслянистый след, словно погладил блин.

Доктор Штрауд смотрит на неё внимательно, но не спешит с утешениями. Она не говорит ни о том, что все люди по-своему красивы, ни о любви к себе в стиле лживых постов из интернета, ни даже о столь популярном принятии себя такой, какая ты есть. Одри слышала это сотни раз на разных группах и терапиях ещё до Вудхейвена. И эти слова никогда ей не помогали.

— Ты так долго училась искать в себе недостатки, что теперь ты замечаешь только их, — наконец спокойно говорит она.

Одри вздрагивает, когда их взгляды встречаются. Доктор Штрауд не отводит глаз, удерживая её, словно тихо говоря: я здесь, я выдержу твою боль, ты можешь мне доверять.

— Вместо тонкой талии ты видишь мягкий живот, — продолжает она.

Одри машинально прикрывает его ладонью, свою самую нелюбимую часть тела, слегка сгибаясь в кресле, будто стараясь стать незаметнее.

— А вместо красивых стройных ног — целлюлит на бёдрах.

Одри судорожно кивает, чувствуя, как начинают дрожать губы. В груди нарастает знакомый комок острой смеси стыда, боли и безнадёжности. Доктор Штрауд тепло, по-человечески улыбается, как будто сама когда-то была на её месте и знает все её тёмные мысли.

— Поверь мне, я знаю, что это такое, — говорит она мягко, будто слыша её мысли. — Но, Одри, согласись: всегда найдётся кто-то богаче, красивее и стройнее. Лучше.

Она бросает короткий взгляд на дверь и машет рукой в её сторону, словно где-то там уже выстроилась очередь безупречных моделей и успешных бизнесвумен с обложек глянцевых журналов, готовых вот-вот утереть ей нос. Одри слабо усмехается сквозь слёзы, еле заметное движение губ.

— Но это не должно влиять на твою самооценку, — продолжает доктор Штрауд, её голос становится чуть тверже. — Не важно, как ты выглядишь в глазах других.

Она качает головой, её слова звучат как обещание, будто она вот-вот даст Одри тот самый ответ на все её незаданные вопросы.

— Важно только то, как ты выглядишь в своих собственных глазах.

Одри не выдерживает, коротко всхлипывает и тут же зажимает рот обеими руками, чтобы заглушить этот позорный звук. Её трясёт мелкой дрожью, а слёзы катятся по щекам горячими, солёными дорожками. Всё в её теле напрягается, будто она пытается удержать всю эту боль внутри, но она всё равно вырывается наружу, слишком острая и тяжёлая.

— Я ужасно боюсь, что другие увидят меня такой, какой вижу себя я, — шепчет она, её голос срывается на последнем слове. — Что Майя меня такой увидит.

Доктор Штрауд кивает.

— Это очень страшно, — соглашается она, и в её голосе звучит не просто понимание, а настоящее сочувствие. — Открываться людям, а тем более показывать им свои самые уязвимые части — это настоящая смелость. Особенно, если это наши близкие и любимые.

В кабинете наступает тишина, тяжёлая и оглушающая. За окном шумят деревья, потревоженные ветром, а сквозь плотно закрытое окно пробивается приглушённый солнечный свет, тёплый и рассеянный, словно и он не хочет потревожить Одри.

— Да, но...я всё время пытаюсь убедить себя, что со мной всё в порядке, — Одри тяжело сглатывает, чувствуя, как комок в горле становится всё плотнее. — Что мне просто нравится быть худой и лёгкой. И с удовольствием смотреть на себя в зеркало.

Доктор Штрауд не перебивает, ждёт пока она не закончит, замолкая.

— Тебе это действительно нравится? Всё это, а не только стройность? — спокойно спрашивает она. — Голод? Головокружение? Боль в мышцах и костях?

Она не осуждает, просто перечисляет факты, один за другим, как маленькие ножи, которые осторожно вскрывают то, что Одри так долго пыталась скрыть внутри.

— Волосы на руках?

Одри вздрагивает и инстинктивно проводит рукой по, как и всегда, гладкой коже предплечья.

— Откуда вы...? — шепчет она, сбитая с толку, будто доктор Штрауд обладает особой суперсилой видеть своих пациентов насквозь.

Доктор Штрауд чуть улыбается, но улыбка её грустная и понимающая.

— Я давно работаю психиатром, Одри, — немного снисходительно объясняет она. — И поверь, я встречала немало девушек, страдающих расстройством пищевого поведения, чтобы знать все неприятные последствия.

Одри опускает глаза. Голос её неуверенный, словно она тщательно подбирает каждое слово:

— Мне говорили об этом в больнице, что такое бывает... Но мне это не нравится. Я...

— И ты всё сбриваешь? — заканчивает доктор Штрауд. — Так?

Одри пожимает плечами, беспомощно, как ребёнок, пойманный на чём-то постыдном.

— Красота требует жертв, верно? — пробует она пошутить, но голос её звучит глухо.

— Вовсе нет, — твёрдо говорит доктор Штрауд.

Она медленно встаёт с кресла, её движения спокойные, почти медитативные, и подходит к своему рабочему столу, заставленному бумагами и папками с документами, которые ей ещё видимо только предстоит разобрать. На мгновение в кабинете слышен лишь скрип ящика, который доктор Штрауд медленно открывает и тяжёлое дыхание Одри, пока она пытается не нервничать так сильно. Доктор Штрауд, не оправдывая тревоги Одри, достаёт всего лишь небольшое зеркало в тонкой металлической оправе. Одри смотрит на зеркало с осторожностью, почти с ужасом, будто это не безобидный предмет, а капкан, готовый вот-вот поймать её в ловушку. Доктор Штрауд, делая вид, что ничего не замечает, протягивает его ей.

— Давай проведём небольшой эксперимент, — предлагает она. — Посмотри на себя, Одри.

Одри нерешительно протягивает руки вперёд и послушно делает то, о чём её просят, хотя сердце сжимается от страха. Она берёт зеркало, тяжёлое и холодное из-за металлической оправы, и крепко сжимает его, словно надеясь, что оно каким-нибудь невероятным образом случайно разобьётся, выскользнув из трясущихся пальцев. Вообще-то Одри привыкла смотреть на себя в отражении витрин, в экране телефона и даже в окнах, проезжающих мимо автобусов, но это всегда был короткий, быстрый взгляд, чтобы проверить: всё ли в порядке и всё ли выглядит "правильно". Но смотреть на себя в кабинете своего психотерапевта: на заплаканную, с опухшим носом и красными глазами Одри не горит желанием и все же смотрит. Зеркало в её руках из настоящего стекла, а не того безопасного пластика, которое висит во всех их ванных, и не настолько маленькое, как то, в которое обычно помещается только её лицо, когда они с Майей красятся по утрам, а большое, так что можно рассмотреть и выступающие из под тонкой водолазки ключицы и длинную шею, а при желании даже талию если наклонить зеркало под определённым углом.

Одри снова всхлипывает, громче и прерывистее, некрасиво шмыгая носом. Она хватается за белую салфетку из коробки на столике, специально на такой случай, и быстро вытирает глаза, осторожно сморкаясь и тут же вспыхивая от стыда за этот звук.

— Простите, — шепчет она, комкая салфетку в одной руке и зажима её в дрожащий кулак.

Доктор Штрауд слегка улыбается уголком губ, жестом показывая, что извиняться здесь абсолютно не за что.

— Посмотри на себя внимательно, — повторяет она тихо, но настойчиво.

Одри глубоко вздыхает, чувствуя, как воздух царапает её горло, и, крепче сжав зеркало, медленно поднимает его на уровень лица. Ничего нового. Та же опухшая от слёз кожа, красный и натёртый салфетками нос. Одри с болезненной точностью отмечает, как округлились её щёки и как блестят покрасневшие глаза. Она заранее знает, что будет дальше, и ей уже хочется спрятаться и закрыть лицо руками, чтобы не смотреть. Зеркало дрожит в её руках.

— Что ты видишь? — спрашивает доктор Штрауд.

Одри открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают у неё в горле. Слёзы застилают глаза, и отражение расплывается перед ней. Она видит боль, страх и себя настоящую — отвратительную.

— А теперь повторяй за мной: я прекрасна, — диктует доктор Штрауд, видимо понимая, что ответа не будет.

Одри недоверчиво морщится. Они уже говорили об этом раньше: верить в эти слова сразу не обязательно, нужно просто произнести их вслух. Снова и снова. Научить таким вот несложным способом свой мозг новым мыслям, даже если внутри всё этому сопротивляется. Доктор Штрауд продолжает, её голос звучит тепло и спокойно, будто укутывает Одри невидимым пушистым пледом:

— Я достойна любви. И я достойна счастливой жизни.

Каждое слово, произнесённое с расстановкой, будто тонкой иголкой прокалывает Одри, заставляя её сдуваться в кресле. Она тяжело сглатывает, глядя на своё заплаканное отражение, и заставляет себя, как актриса на сцене, шевельнуть губами.

— Я... прекрасна, — шепчет Одри, будто боясь, что зеркало в ту же секунду разобьётся от такой наглой лжи. — Я достойна л... любви. И я достойна счастливой ж... жизни.

Слова, слетев с её губ, оставляют после себя горьковатый привкус на языке, словно она только что проглотила нечто несъедобное. Одри морщится, невольно сжимая пальцы на ручке зеркала, будто тот огромный поток боли, стыда и неверия можно было бы удержать так, одной лишь хваткой. Она опускает зеркало на колени, не решаясь снова поднять на своё отражение взгляд. Ей кажется, что любая минута здесь, в этом кабинете, обнажает её сильнее, чем любое зеркало на свете.

— Очень хорошо, ты большая молодец и можешь гордиться собой, — говорит Доктор Штрауд, но видимо поняв, что на большее Одри сегодня не готова, решает закончить их встречу, хотя звонка об истечении часа ещё не было. — Можешь идти.

Словно на ватных ногах Одри поднимается, пряча глаза, и направляется в общую комнату, по пути выкидывая смятую влажную салфетку в мусорку. Каждое её движение будто натянуто хрупкое, надломленное, но при этом полное какого-то упрямого, едва теплящегося желания верить, что однажды она сможет сказать эти слова и почувствовать их настоящими.

Остальные пациенты вяло слоняются по коридорам, словно медленные тени, отбрасываемые догорающей свечой. Кто-то, пользуясь редким благословением — свободным временем без занятий и терапии, направляясь в бассейн, лениво волоча за собой полотенца. Другие, радостно щурясь от тёплого, ласкового солнца, выходят в небольшой сад, поднимая бледные лица к небу. Одри, зажав в руках край платья, держится ближе к стене, стараясь избегать случайных встреч и разговоров ни о чём. Она почти уверена, что успеет проскользнуть незамеченной, но всё равно сталкивается с парочкой малознакомых ей девушек у поворота.

— Ой, извини, — быстро бормочет Одри, тут же отступая в сторону и опуская взгляд на девушку перед собой.

Она старается незаметно потереть красный нос, чувствуя себя неловко за свой внешний вид. И хотя головой Одри понимает, что нет ничего плохого в слезах, особенно когда выходишь от терапевта, но всё же ничего не может поделать с этим чувством ужасной никчёмности, вспыхнувшим внутри от направленного на неё насмешливого взгляда.

— Под ноги вообще-то смотреть надо, — поучительно фыркает одна из девушек, складывая на груди руки и намерено пропуская извинение мимо ушей.

Её подруга тут же начинает хихикать, словно это самая смешная шутка на свете. У Одри мгновенно возникает сильное чувство дежавю, будто она уже была в такой ситуации раньше — верно, пусть и не с ней, но она уже видела такую сцену в миллионе и ещё одном фильме про старшую школу, где самые популярные девчонки непременно должны зажать невзрачную новенькую в тёмном углу, показывая ей её место в школьной иерархии. Вот только Одри уж точно не была невзрачной, и хоть она и предпочитала быть тихой и молчаливой, несмотря на своё не самое лучшее состояние, печаль и красное от слёз лицо, над которым так удобно было посмеяться, она не собиралась молчать, когда её пытались так посредственно унизить. Одри судорожно напрягает память, пытаясь вспомнить имя этой язвительной особы, но в голове совершенно пусто.

— А тебе не помешало бы поучиться манерам, и раз твоим родителям очевидно было плевать на твоё воспитание, я тебе помогу, — спокойно произносит Одри, проходясь сверху вниз по, явно не ожидающей такого ответа, девушке перед собой взглядом. — Запоминай: когда человек вежливо извиняется — можно просто кивнуть, закрыть свой рот и пойти по своим невероятно важным делам, а не пытаться самоутвердиться за чужой счёт, будто тебе пять лет и ты пытаешься показать подружкам какая ты крутая. Запомнила?

Одри не дожидается ответа и, едва сдерживая желание толкнуть девушку напротив плечом, аккуратно обходит её, делая вид, что не замечает неприязненных взглядов и ядовитых ухмылок. Она не будет опускаться до их уровня. Не будет.

— Высокомерная сука. Нет, ну ты видела? — громко восклицает одна из них, когда Одри отходит на достаточное расстояние, и её безымянная подруга снова с радостью поддакивает.

— Кажется, ей уже и коридора мало — не помещается, — говорит она, нарочно повышая голос до громкого «шёпота», чтобы Одри точно всё услышала. — Жирная свинья.

И она слышит. Каждое слово больно бьёт её в спину, но Одри не замедляет шаг, точно зная, что нет смысла тратить своё время на то, чтобы доказать слепому, что небо голубое, а трава зелёная — ей от неминуемой ссоры легче не станет. Но она слышит, как они продолжают показательно смеяться за её спиной, и не может не думать о том, что они обсуждают именно её. Одри знает, как нужно поступить: не горбиться, не показывать эмоций и не плакать, ни в коем случае не плакать. И она, как и всегда, отлично с этим справляется. Одри проглатывает острый комок обиды, сохраняет прямую спину и высоко поднятый подбородок, поворачиваясь и показывая наглым девчонкам средний палец, даже не утруждая себя словами. Только вот её сердце всё равно предательски сжимается в груди, а по телу прокатывается горячая волна стыда.

"Жирная свинья."

Конечно, объективно она знает, что выглядит хорошо, что даже с двадцатью возвращёнными фунтами на новой диете её тело остаётся красивым. И что коридор вполне вместителен для пятерых таких, как она. Но слова, пущенные в спину чужими людьми, находят самую уязвимую точку. Они сказали это, чтобы задеть её, уколоть побольнее и у них получилось.

Проблема в том, что Одри тоже так о себе думает. Из двадцати четырёх длинных, мучительных часов каждого дня здесь Одри чувствует себя нормально от силы пару часов. Когда мысли не терзают её острыми когтями, когда она забывает о растущем весе, о зеркалах и о чужих взглядах. Всё остальное время она просто терпит себя. Терпит это тело, эти навязчивые ощущения и эту пустоту внутри. И усталость от борьбы с самой собой становится такой всепоглощающей, что даже дыхание даётся ей с огромным трудом. Она устала, хотя ничего не делает — мысли сжирают её изнутри, оставляя после себя лишь опустошенную оболочку без сил и желания жить так каждый день.

У поворота Одри останавливается, закрывает глаза и делает глубокий вдох, втягивая в себя сухой больничный воздух. А потом делает шаг вперёд — пружинящий, почти танцующий, и буквально вплывает в общую комнату, добавляя в унылую монохромную обстановку клиники цвета. Сегодня утром, после долгих раздумий, она явно отдала предпочтение синему и его многообразным оттенкам. На ней лёгкое платье небесно-голубого цвета, струящееся по фигуре живыми блестящими волнами. Дорогой атлас ловит солнечные лучи, падающие сквозь широкие окна, и отражает их, будто Одри сама несёт в себе крошечное солнце. На её шее играет в свете колье из белоснежного жемчуга. На запястье сияют тонкие серебристые браслеты, весело позвякивая каждый раз, когда она откидывает волосы с лица, высоко вскидывая подбородок.