Майя (часть 1)

Майя с самого детства была из тех людей, которые легко заводят друзей. Пока другие стояли поодаль, вцепившись в мамину руку, с опаской поглядывая на незнакомцев вокруг, она уже вовсю болтала с первым встречным, обсуждая игрушки, мультики и на ходу выдумывая самые разные истории. Ей не нужно было время на подготовку и не нужно было привыкать к новой компании – она врывалась в неё ураганом эмоций и смеха, и уже через пару минут вокруг неё всегда собиралась толпа детей, слушающих её с открытыми ртами.

В подростковом возрасте, пока остальные мучились от гормональных бурь, неловко прятали прыщи и привыкали к новым очертаниям своих тел, Майя только крепла в своей уверенности – у неё выразительные тёмные глаза, которые цепляли людей, не позволяя им отвести взгляд, и густые чёрные волосы, которые она предпочитала носить короткими, подчёркивая овал лица, делая его ещё более запоминающимся. Она всегда считала себя красивой. Не в том смысле, что она часами рассматривала себя в зеркале и восхищалась каждым изгибом, она просто это знала. Майя любила экспериментировать с макияжем. В отличие от многих её одноклассниц, которые неуверенно водили по лицу кисточкой, безуспешно пряча под несколькими слоями тонального крема свои несовершенства, она обращалась с косметикой как художник с палитрой, с лёгкостью играя с цветами и формами. Чёткий контур губ, тёмные стрелки, серьги-кольца — она знала, что выглядит так, будто сошла с обложки модного журнала. И ей это безумно нравилось. Майя видела, как на неё смотрят — и парни, и девушки. Она жадно ловила эти восхищенные взгляды, принимала их с лёгкой кокетливой улыбкой и начинала флиртовать, будто это просто игра, просто ещё один приятный способ скоротать время. Она никогда не воспринимала это всерьёз, никогда не привязывалась и не стремилась к серьёзным отношениям, но обожала сам процесс.

Майя никогда не пряталась и никогда не стеснялась себя. Пока другие мучились, ища своё место в этом мире, она шла по жизни так, будто всегда знала, где её место — в центре внимания. Она никогда не боялась начать разговор первой – на вечеринках, в очереди в кофейне, даже в университете. Майя заряжала людей вокруг своей бесконечной энергией, легко располагая к себе, но при этом даже не старалась им понравиться — она просто была собой. Майя никогда не чувствовала себя одинокой. У неё было много друзей и знакомых, с которыми она болтала в университете, девчонки, с которыми ходила по магазинам, парни, которые всё ещё звали её на свидания, даже если она уже открыто заявила, что ей нравятся девушки. Она жила в своё удовольствие, наслаждаясь каждым моментом, и не боясь ошибиться, меняла свой стиль и макияж, пробуя новые образы. И ей казалось, что так будет всегда.

Но к двадцати годам всё изменилось.

Майя не сразу поняла, что именно случилось. Сначала это были мелочи — что-то такое незначительное, на что и внимания не обратишь. Привычная лёгкость в общении вдруг начала сменяться какой-то странной усталостью. Разговоры, которые раньше приносили ей радость, теперь стали отнимать слишком много сил. Вечеринки, на которые она когда-то бежала с нетерпением, теперь требовали усилий: приходилось буквально заставлять себя выйти из дома, улыбаться, веселиться и делать вид, что всё как раньше. Она списывала это на погоду, плохое настроение или бессонную ночь. Может, это просто зима? Витаминов не хватает или солнца мало? Или просто компания не та и музыка не такая, как раньше? Наверное, ей просто стоит выспаться.

Но дни шли, а чувство тревоги никуда не исчезало, становясь всё сильнее. Майя по-прежнему смеялась громче всех в комнате. По-прежнему рассказывала истории так, что все замирали, ловя каждое её слово. По-прежнему поддразнивала друзей и с ходу находила остроумные ответы на неудобные вопросы.

Никто не замечал, что за её широкой улыбкой скрывается что-то большее. Но Майя чувствовала, что что-то не так. В какой-то момент ей стало казаться, будто она играет в спектакле роль, которая больше ей не подходит. Будто все её эмоции — это просто маска, выученные фразы и хорошо отрепетированные движения. Усталость стала чем-то привычным и постоянным, почти неотделимой частью её самой. Майя жила в этом состоянии, будто двигалась в воде — медленно, с огромным усилием, словно любое действие требовало от неё невероятных затрат энергии. Она больше не чувствовала, когда приходила ночь, а когда наступало утро. Всё смешалось воедино, превращаясь в какое-то размытое пятно перед глазами. Она просто существовала, делая то, что должна и пытаясь жить, как раньше. Пыталась оставаться той же Майей, которую все знали и любили, той, которая могла болтать без умолку, той, которой всё было нипочём. Неделю за неделей она тащила себя вперёд, цепляясь за привычный распорядок — она ходила в университет и на вечеринки, флиртовала и смеялась, но шумные компании теперь давили на неё. Ей не хотелось быть там. Её раздражало скопление людей вокруг, громкая музыка била по ушам, а запах алкоголя и дешевых сигарет вызывал головную боль. Её собственный голос вдруг показался чужим, надломленным и взвинченным. И это не осталось незамеченным. Люди начали задавать вопросы. Они видели её пустой взгляд. Видели, как она растирала лицо ладонями, пытаясь прогнать сонливость. Как бесконечно перелистывала страницы, но не могла прочесть ни слова.

— Майя, ты вообще в порядке? — спросила её обеспокоенная соседка по комнате, не подруга, но всё же ближе, чем просто знакомая — они ведь жили вместе.

— Да, конечно.

Её голос был ровным, но слишком усталым, а улыбка, которую она с трудом заставила себя натянуть, никого не обманула. Соседка скептически приподняла бровь и с удвоенной подозрительностью указала на синяки под глазами.

— Ты спишь вообще?

— Сплю.

— Для протокола: меньше пяти часов в сутки — это не сон.

Майя только пожала плечами, начиная чувствовать раздражение из-за её глупых вопросов и непрошеных советов. Она бы с радостью поспала больше. Только вот не получалось — как только Майя закрывала глаза приходили голоса, нашептывающие ей насколько дерьмовая у нее жизнь и обещающие ей все ужасы этого мира. Майя распахивала глаза, слушая колотящееся от страха сердце, и понимала, что и сегодня ей снова не удастся уснуть. Может вообще больше никогда, ей казалось, что, если она остановится — хотя бы на секунду, — то тут же рухнет замертво, быть может, тогда она смогла бы отдохнуть.

— Эй, Мэй-Мэй, у тебя всё хорошо?

Её старший брат, Санёль, остановился в дверях её комнаты в общежитие, замерев внушительной фигурой в проёме с обеспокоенным выражением на лице: нахмуренные тёмные брови и поджатые губы. Майя уже поняла, что своеобразного допроса ей не избежать. Его голос пусть и прозвучал мягко, но она всё же услышала едва заметную напряжённостью, которую ему не удалось скрыть. Он медленно подошёл ближе, задумчиво разглядывая её лицо, и Майе пришлось как следует напрячься, чтобы в ту же секунду не рассказать брату всё то, что её так сильно тревожило. Ей однозначно стало бы легче, если бы она это сделала — старший брат ни за что не оставил бы её страдать в одиночестве и сделал бы всё, чтобы помочь ей. Потом она ещё не раз задавала себе этот вопрос: почему же она ему не сказала?

— Видок у тебя, конечно… — Санёль тактично замолчал, подбирая правильные слова. — Ты заболела?

Майя не отвела взгляда от экрана ноутбука, упрямо поджимая губы и быстро думая. Легко было бы соврать сейчас, Санёль сам подсказал ей отличное оправдание. Нет ничего проще, чем сослаться на мигрень или слишком болезненную менструацию. Вот только брат со своей гиперопекой не отстал бы от неё в таком случае и насторожился бы только больше. Его не пугала ни женская анатомия, ни длинные очереди к врачу, а Майя не собиралась никуда идти, тем более с братом за ручку. Она ведь больше не маленькая девочка, бегущая к нему при любой проблеме. Она взрослая и самодостаточная, так что просто возьмёт себя наконец в руки и решит проблему сама. Она может это сделать. И сделает.

— Нет, — уверенно качнула головой Майя, но судя по звуку, который издал Санёль, он ей не поверил. — Со мной всё хорошо, ты излишне драматизируешь. Опять.

Попыталась отмахнуться Майя, но Санёль аккуратно дёрнул её рабочее кресло на себе, отворачивая её от яркого экрана и поворачивая к себе.

— Уверенна, что ничего не случилось?

Майя слегка прикусила щёку изнутри, а её пальцы сами по себе начали нервно накручивали прядь волос, наматывали, раскручивали и снова наматывали. Этот жест с недавних пор стал её привычкой, чем-то вроде заученного ритуала, помогающего хоть ненадолго унять беспокойные мысли. Его легко была замаскировать под рассеянность или лёгкий флирт, и тогда никто даже не обращал внимания на её бегающий взгляд и подрагивающие пальцы. Никто, кроме её брата, конечно.

— Училась всю ночь, — пробормотала она в оправдание, хлопая ресницами и безуспешно пытаясь остановиться и сесть спокойно.

— Опять? — Санёль скрестил руки на груди, прислоняясь бедром к столу. — Ощущение, что ты учишься на медика, а не на маркетолога. Ты вообще когда-нибудь спишь?

Майя знала, что он не собирался читать ей мораль, не сейчас по крайней мере, но в его голосе было слишком много беспокойства, слишком много недосказанных вопросов, на которые он вряд ли получил бы честные ответы. Майя ничего не сказала. Какая разница? Если она скажет, что всё нормально, Санёль ей не поверит. Если скажет правду — это тоже ничего не изменит. Каким образом Санёль мог помочь ей с тем, что существует лишь в её голове? Как он мог побороть страх, засевший в её костях, или тревогу, грызущую изнутри? А если он ничего не мог сделать, то и не было причин беспокоить его зря.

Но она врала не только ему. Она врала вообще всем вокруг: родителям, друзьям и даже самой себе. А когда скрываешь что-то — быстро учишься приукрашать и сглаживать углы. Сначала ты говоришь, что всю ночь напролёт занималась, потом отказываешься от похода в кино, потому что якобы болит голова, а затем эта маленькая ложь накладывается на другую, а затем также на следующую, сплетаясь воедино и утягивая за собой на самое дно. Это кажется простым решением, но постепенно становится тяжело самой запомнить, где находится эта грань между реальностью и вымыслом. Ведь так хочется поверить в эту сладкую ложь.

Сложнее всего было с родителями. Майя не привыкла им врать, но всё равно каждый раз, когда они звонили, Майя брала трубку и говорила уверенным, ровным голосом. Голосом, который не выдавал ни малейшего намёка на то, что что-то не так. Голосом, от которого ей самой становилось не по себе.

— Мэхва-яОбращение родителей в тёплой, семейной обстановке.? — мама, как и всегда, звала её традиционной формой имени, и Майя была рада, что они не видят, как она закатила глаза.

Майя знала, что она это делает не для того, чтобы обидеть её или огорчить. Они столько времени потратили на то, чтобы выбрать идеально имя для их любимой дочери. Так тщательно выбирали смысл и звучание, чтобы сохранить традиции и не сделать её изгоем в новой стране со своими правилами и условностями. И всё же она была благодарна, что её редко называли Мэхва, хотя она и любила значение своего полного имени. Цветущая слива: долголетие, целомудрие и выносливость. Разве не прекрасно? Вот только не подходит для такой, как она, по крайней мере не для той, кем она стала.

— Как университет? Как проходят твои занятия? — воодушевлённо начинала мама, голос её был наполнен искренним интересом, и Майе ничего не оставалось, как начать играть свою роль.

— Да, да, всё замечательно, ОммаОбращение к маме., — отвечала она, как по сценарию, начиная свой тщательно спланированный рассказ.

Конечно, она хорошо спит, так что Санёль зря волнуется.

И ест тоже хорошо, даже поправилась немного.

С учёбой тоже всё отлично: она много занимается, но зато у неё идеальные оценки.

И нет, папа, она ещё не нашла ту самую. И да, мама, конечно же, она им расскажет, когда это случится. Боже, с их семьёй у неё вообще нет личной жизни.

— Не спеши и пей слишком много на вечеринках, — шутливо добавлял папа в конце разговора. — Хотя, я помню, как мы с твоей мамой...

— Сонмин! — тут же вспыхивала мама, от возмущения переходя на корейский.

— Да, моя госпожаИмя матери Майи – Мёнхи, что означает светлая госпожа.? — нисколько не смущался отец, звуча немного насмешливо.

Если бы Майя закрыла глаза, она могла бы отчётливо представить хитрый прищюр его глаз и улыбку, из-за которой мама не могла на него долго злиться. Она слышала лёгкий шорох и слегка приглушённые голоса родителей, будто кто-то прикрыл телефон рукой.

— Это не для детских ушей!

Майя фальшиво смеялась в ответ, уверяя их в том, что ведёт себя осторожно, хотя на самом деле она практически никуда не ходила. У неё просто не было на это сил. Даже думать о шумных компаниях теперь было утомительно.

Иногда ей хотелось сказать что-то другое. Хотелось признаться, что ей тяжело, что она не ест и не спит, что устала обманывать и чувствует себя отвратительно. Чувствует себя отвратительной. Хотелось сказать, что её пугает, как резко и сильно изменилось её жизнь и всё, что раньше приносило радость. Но каждый раз она испуганно отступала, убеждая себя, что просто ждёт удачного момента, и надеясь, что разговор сам пойдёт в нужное русло.

— Ури ттальОбращение родителей - “наша дочка”., доченька, мы так гордимся тобой. — как и всегда повторяли они в конце каждого разговора.

И Майя больше ничего не смела сказать, замыкаясь в себе и зажимая рот рукой, чтобы не разрыдаться прямо в трубку. Она не могла себе позволить их подвести. Не могла.

А потом, будто этого было мало, начались панические атаки. Они накатывали внезапно, без предупреждения, вырывая её из привычной реальности и бросая в хаос собственного сознания. Разговор с друзьями, прогулка по шумной улице, музыка и гул голосов в университете — всё было нормально, пока вдруг не становилось нестерпимо тяжело и казалось, что она не сможет больше выдержать ни минуты. Начиналось всё с лёгкого головокружения, будто пол под ногами начинал медленно раскачиваться. Затем появлялся ком в горле, такой плотный и удушающий, что казалось, воздух стал густым, как сироп, и его невозможно было втянуть в лёгкие. Сердце ускорялось, начинало биться так быстро, что Майя боялась — ещё немного, и оно разорвётся прямо в груди. Она хватала воздух ртом, стараясь незаметно совладать с этим новым чувством, убеждая себя, что всё в порядке, что это просто стресс, усталость и нехватка сна. Но чем больше она пыталась сдержать приступ, тем сильнее он становился. Ей было страшно, что однажды кто-то заметит, узнает, насколько сильно она завралась. Боялась, что к ней подойдут и спросят:

— Ты в порядке?

Потому что она больше не знала, что ответить на это. Конечно же, нет. Майя давно не была в порядке. Но как объяснить это, если она сама не понимала, что с ней происходит? Тревога сидела в ней настолько глубоко, что, казалось, теперь она просто стала её частью. Постоянная тяжесть в груди, внезапные приступы страха без причины, ощущение, будто воздух вокруг становится гуще, стоило ей остаться наедине с собой. Она игнорировала это как могла, старательно привыкала и училась жить с этим новым, искаженным понятием нормы, пока её тело вдруг не напомнило, что так не должно быть.

Появились пятна. Светлые, неровной формы, сначала почти незаметные на её и без того бледной коже. Но она их видела. Сначала одно — на руке. Потом ещё несколько — на плечах, на шее и на лице. Майя читала, что витилиго не вызывает боли. Но невозможно было убедить себя, что даже при отсутствии неприятных ощущений это ничего не значит. Даже без боли, это было физическое подтверждение её тревоги. Доказательство того, что её тело постепенно сдаётся, даже если разум ещё цепляется за иллюзию контроля. Она пыталась скрывать их. Начала делать всё то, что так презирала раньше. Плотный тональный крем, консилер и слои макияжа — но ей казалось, что они всё равно проступают сквозь них, словно клеймо.

"Неудачница".

Майя начала ненавидеть чужие взгляды, которые, казалось, смотрели слишком пристально. Ей казалось, что каждый взгляд задерживается слишком долго, что люди всё замечают, что они понимают и видят то, что она пыталась спрятать. Ей повезло, что кожа светлая — пятна не так бросались в глаза, но это всё равно ничего не меняло. Она то их видела. Знала, где расположена каждая отвратительная метка и чувствовала, как они медленно разрастаются всё дальше и дальше, захватывая её тело, будто в наказание. Это и было её наказание.

"Неудачница".

А потом, однажды, на очередной вечеринке, куда её буквально затащила подруга, Майя вдруг осознала: ей страшно. Страшно не из-за толпы людей вокруг. Не из-за шума, разговоров и музыки, которая била по ушам. А из-за того, что она больше не чувствовала себя собой. Она сидела среди друзей, маленькими глотками пила дорогое красное вино, смеялась над чужими шутками, кивала и подыгрывая общему веселью. Снаружи — лёгкость, беззаботность и чуть лукавая улыбка на губах. Внутри — пустота. Как будто кто-то выкрутил громкость её эмоций до нуля. Слова долетали до неё с задержкой, будто сквозь плотную вату, и Майя уже не была уверена, в какой момент начала терять нить разговора. Она просто механически кивала, улыбалась тогда, когда это было нужно, делая вид, что увлечена, хотя всё, чего ей хотелось, — это исчезнуть.

После той вечеринки она стала избегать приглашений. Сначала просто пару раз отказалась, сославшись на усталость. Потом выключала телефон на вечер, чтобы никто не мог ей позвонить. А потом и вовсе перестала выходить из дома. Друзья звонили, писали, звали её погулять, но каждый раз находилась какая-то причина остаться в своей комнате. Видеозвонки и переписки стали её единственной связью с внешним миром. Майя всё реже открывала шторы, реже выходила за продуктами, чаще оставаясь одна. Когда тревога стала настолько сильной, что даже пересечь порог общежития казалось подвигом, Майя перевелась на онлайн-обучение и перестала ходить в университет совсем. Сначала её друзья пытались поддерживать контакт. Кто-то писал сообщения, кто-то звонил.

"Ты куда пропала?"

"Всё в порядке?"

"Давай выберемся куда-нибудь на выходные?"

Но она не отвечала. Или отвечала спустя дни, говоря что-то невнятное в своё оправдание и обещая встретиться позже, но так и не перезванивала и конечно никуда не шла. И постепенно даже самые близкие начали отдаляться. Некоторые обижались, считая, что она просто потеряла к ним интерес. Другие не знали, как реагировать на неё теперь. Так прошли дни. Потом недели. Майя лежала в темноте, глядя в потолок, и пыталась понять, когда её жизнь, которая ещё совсем недавно была такой яркой, вдруг стала тусклой и серой. Санёль постепенно переставал вестись на её уловки и всё чаще стал замечать, что с ней что-то не так, и настоятельно предлагать обратиться за помощью, но она только отмахивалась каждый раз, когда речь заходила об этом.

— Да брось, — усмехнулась она в очередной раз. — Просто надо немного отдохнуть.

Санёль смотрел на неё долго и внимательно, будто пытался разглядеть в её лице что-то, что всё время ускользало.

— Ты уверена?

— Конечно. Всё нормально, обещаю.

Но тревога не уходила. Майя мучилась ещё несколько недель, всё больше погружаясь в кокон тревожных мыслей и окончательно теряя контроль. А потом настала ночь, которая всё изменила.

Майя проснулась внезапно. Воздуха не хватало. Казалось, стены комнаты сжимаются, давят, сминают её сознание в маленькую точку. В груди что-то клокотало, как глухой шум волны перед штормом. Дыхание сбивалось. Руки дрожали. Майя не понимала, что происходит, но всё её тело твердило ей одно: опасность. И тогда, ведомая этим странным импульсом, отчаянием и страхом — чем угодно, только не разумом — она взяла в руки лезвие.

Она не могла объяснить, как дошла до этого. Что толкнуло её на это в тот, самый первый раз? Желание почувствовать хоть что-то, кроме этой всепоглощающей тревоги? Или стремление наказать себя за то, что она стала такой? Или, может, просто попытка заглушить шёпот в голове?

На самом деле она не собиралась этого делать, не по-настоящему. Но в комнате было темно, и она была совершенно одна, так что некому было остановить её в тот момент. Майя закрылась в ванной, села на край холодной ванны и сжала в руках телефон. Она отчаянно хотела позвонить Санёлю. Хотела рассказать ему наконец всю правду, которую скрывала долгие месяцы, о том, как она старалась столько времени в полном одиночестве, и признаться в своей неудачи:

"Забери меня, пожалуйста. Помоги мне. Я не справляюсь сама."

Она хотела спрятаться в его объятиях, как в детстве, уткнуться носом в его футболку, почувствовать, как он гладит её по голове и говорит, что всё будет хорошо, ведь её старший брат теперь здесь. Хотела хотя бы на минутку снова стать той маленькой девочкой, которая ничего и никого не боялась.

Но Майя не позвонила ему.

Её отражение в зеркале выглядело... ужасающе. Глаза покраснели, будто она не спала несколько ночей подряд, а тёмные круги под ними делали её лицо ещё бледнее, чем оно было на самом деле. Она выглядела вымотанной, пустой и какой-то чужой. Майя провела пальцами по острым скулам, замерла на мгновение, разглядывая собственное лицо так, будто видела его впервые. Потом резко открыла кран. Вода ударилась о раковину, зашумела, брызгая в разные стороны. Она зачерпнула немного ледяной воды и плеснула себе в лицо. Капли стекали по щекам, затекали за воротник тонкой кофты, оставляя после себя мокрые пятна. Кожа горела от холода, но ей было всё равно. Майя оперлась руками о раковину, опустив голову, чтобы даже случайно не посмотреть в зеркало.

"Просто успокойся. Вдох. Выдох."

Но дыхание, несмотря на её усилия, только сильнее сбивалось. Она так и не научилась это контролировать. Майя чувствовала, как дрожат её пальцы, как непослушные мысли хаотично носятся в голове, как тревога сжимает её горло, лишая воздуха. И тогда её взгляд зацепился за бритву. Обычная. Металлическая. Остро заточенная. Майя застыла.

— Нет.

Она сказала это вслух, тихо, но твёрдо, будто пытаясь остановить саму себя. Но голос сорвался, с головой выдавая её панику.

"Ты ведь знаешь, что это не выход."

— Нет, я не должна… я не могу с ними так поступить.

"Но никто ведь не узнает."

Несмотря на внутренние противоречия, её рука уже двигалась сама по себе. Просто одно быстрое движение и она уже сжимает опасную вещицу в руке. Ощущение лёгкого пластика под пальцами было странно успокаивающим, почти умиротворяющим. Майя поднесла бритву к предплечью, где позже порез легко можно будет скрыть рукавом обычной футболки. Осторожное, нерешительное касание и яркая мысль, вспыхнувшая в висках.

"Ещё можно остановиться."

Тонкая красная линия прорезала бледную кожу, обжигая короткой, резкой болью. Майя вздрогнула, прикусив губу. Но… она отвлеклась. Все тревоги, вся тяжесть, всё это пугающее, гнетущее ощущение наконец-то исчезло. Осталась только эта боль, физическая и реальная. Простая и впервые за долгое время абсолютно понятная. Как когда случайно порежешься бумагой, и весь день думаешь только об этом. Её пальцы сжались крепче, когда мысли начали возвращаться. Один порез — это слишком мало. На этот раз она провела бритвой глубже и длиннее, на этот раз зная, чего ожидать. Тишины.

Майя старалась не увлекаться этим. Она убеждала себя, что делает это только когда становится слишком тяжело, только когда тревога накатывала волной, лишая воздуха, только когда пустота внутри разрасталась настолько, что казалось — её никогда не заполнить. Она убеждала себя, что всё под контролем. В те дни, когда даже встать с кровати было пыткой, когда голова гудела от усталости, а любое движение казалось неподъёмным, Майя просто говорила соседке, что заболела, натягивала на себя одеяло, дожидаясь, пока та уйдёт на занятия, а потом вставала. На ватных ногах шла в ванную, закрывалась на щеколду, чтобы никто не мог её потревожить, и медленно опускалась на край ванны. Купленное специально для этого лезвие ждало её там же, где и всегда, приклеенное скотчем к трубам, надежно спрятанное от чужих глаз. Она осторожно отклеивала его, брала в руки, крутила между пальцев, наблюдая, как на металле поблёскивает искусственный свет от лампы. Со временем мелких порезов стало не хватать. Они заживали слишком быстро, становясь едва заметными, и вскоре она начала резать глубже. Но и это не продлилось долго, однажды Майя посмотрела на свои предплечья в зеркале и вдруг поняла, что там больше не осталось пустого места. Всё было покрыто линиями — одни уже зажившие, превращающиеся в бледные шрамы, другие ещё свежие, наспех заклеенные пластырями.

Чёрт.

Она сжала кулаки, резко отводя взгляд в сторону. Запястья трогать было слишком рискованно. Это слишком заметное место. Один неловкий вопрос — и вся её тщательно выстроенная ложь тут же рухнет. Поэтому она задрала штаны. Первые порезы на ногах ощущались непривычно, но она убедила себя, что это поможет. Майя выбрала укромное место на бедре — там, где их не будет видно ни в платье, ни в шортах. Но это продолжалось слишком долго, скоро и этого стало не хватать. Порезы становились всё глубже и появлялись на её коже всё чаще. Поэтому она и не заметила, когда зашла слишком далеко. В тот день Майя чувствовала себя хуже, чем когда-либо. Пустота, которая уже давно поселилась внутри, разрослась настолько, что, казалось, заполнила всё её существо, затопила каждую клеточку, выдавив из неё последние силы. Любое движение давалось причиняло настоящую боль, мысли вязли в голове, а тревога цепко держала за горло, не давая нормально вдохнуть или позвать на помощь. Раньше ей казалось, что стоит хоть на секунду расслабиться, как мир вокруг рухнет. Но он уже рушился. Только медленно и незаметно, размывая границы между нормальностью и отчаянием.

Майя в тот день осталась у брата, надеясь, что его присутствие сможет её отвлечь, но даже рядом с ним становилось только тяжелее. Когда Санёль вышел забрать доставку еды, Майя поняла, что больше не может терпеть. Она поднялась, чувствуя, какими ватными стали её ноги, забрала из сумочки запасное лезвие, и, не задумываясь, зашла в ванную. Майя закатала рукав, медленно провела пальцами по уже знакомым линиям шрамов. Кожа на бедре и выше, где она делала порезы раньше, уже не подходила. Свободного места там почти не осталось, поэтому она вернулась к руке, вдохнула, плотно сжимая в пальцах лезвие, и провела им по коже чуть ниже локтя. Острая, резкая боль пронзила её, но Майя почти не отреагировала. Только вздрогнула, наблюдая, как на светлой коже медленно проступает красная, глубокая линия.

Слишком много крови. Она замерла, с лёгким испугом рассматривая порез и ощущая, как паника начала медленно подниматься изнутри. Слишком много крови, но всё же не настолько, чтобы это было опасно. Просто чуть глубже, чем обычно. Немного бинтов, кусочек шоколадки и всё будет в порядке. Её дыхание сбилось, но она старалась не поддаваться страху, не давать ему заполонить разум. Всё под контролем, это просто ещё один порез, ничем не отличающийся от остальных таких же на её теле. Она потянулась за полотенцем, чтобы остановить кровь, но в этот момент дверь ванной резко распахнулась. Она ведь не могла пропустить стук? Или могла? Майя в ужасе обернулась, встречаясь взглядом с братом, который застыл в дверном проёме. В спешке она забыла закрыть дверь.

Лицо Санёля исказилось от шока. Его глаза — такие же тёмные, как у неё самой, но обычно тёплые и наполненные заботой, — сейчас были широко распахнуты, застыв на до сих пор кровоточащей ране на её руке.

— Майя.

Его голос сорвался, и он сделал шаг вперёд, но она отступила назад, прижимая руку к груди и стыдливо отворачиваясь, не в силах выдержать его взгляд. Она не хотела, чтобы он видел её такой, не хотела, чтобы он понимал, насколько всё плохо. Но Санёль даже не пытался остановиться. Он подошёл ближе, схватил её за запястье и молча подставил под ледяную воду, пытаясь остановить кровь. Майя вздрогнула от холода, но даже не сопротивлялась. Она просто смотрела, как вода смывает красные разводы, как дрожат пальцы брата, пока он слишком сильно сжимает её руку, пока его взгляд с нарастающим отчаянием прослеживает старые шрамы, которые раньше он никогда не видел, и как Майя надеялась никогда не увидит.

— Пожалуйста, Сан, не смотри на меня так.

Её голос был тихим, почти умоляющим, потому что его глаза, полные непонимания, боли и страха, давили на неё сильнее, чем любой незаданный вопрос. Родители не понимали её состояния. Они доставали её вопросами, тревожными взглядами и попытками «разобраться» в проблеме. Их давление только ухудшало ситуацию. Но Санёль... Он пытался быть её опорой. Её брат никогда не спрашивал лишнего, не лез к ней с советами и просто давал ей пространство и поддержку, в которой она так нуждалась. И Санёль явно не ожидал в благодарность за свои старания найти свою сестру в таком виде.

— Ты прекратишь?

В его голосе было слишком много хрупкой надежды, слишком много веры, что всё ещё можно изменить. Он хотел ей верить, и Майя не могла позволить себе снова его разочаровать, так что она кивнула. И она даже правда попыталась. По настоянию Санёля она переехала из общежития к нему в гостевую спальню, согласилась ходить на терапию и прилежно делала вид, что всё налаживается. Но это не сработало. Как бы Майя ни убеждала себя, что терапия помогает, как бы ни твердила, что не имеет право снова пугать брата — тревога никуда не ушла. Она всё ещё сидела внутри, не давая нормально жить и напоминая о себе дрожью и кошмарами. А порезы... Майя не смогла прекратить. Несмотря на обещание не смогла отказаться от единственного, что помогало ей вернуть тишину в мысли и дарило ей краткий покой. Только теперь она дожидалась ночи, когда Санёль уже крепко спал, когда тишина в небольшой квартире была настолько громкой, что Майя слышала своё дыхание, а темнота слишком плотной, сдавливая её со всех сторон. Она лежала без сна, дожидаясь заветного часа, затем кралась в ванную, тихо закрывала за собой дверь и тянулась за лезвием. Снова и снова.