Санёль (часть 2)

— Майя! — его голос срывается на крик, он хватает её лицо ладонями, хлопает по щекам, оставляя на коже кровавые отпечатки. — Открой глаза! Посмотри на меня!

Она не реагирует.

— Санёль, — голос диспетчера звучит теперь уже жёстче, требовательнее, — скорая помощь уже совсем близко. Поднимите её руку выше уровня сердца. При венозном кровотечении это важно.

Он, не раздумывая, повинуется. Легко, осторожно поднимает её окоченевшую, испачканную в крови руку, поддерживает её, хотя она кажется такой тяжёлой… Почему она такая тяжёлая?

— Я здесь, Мэй-Мэй… — шепчет он, не зная, слышит ли она его вообще. — Помощь уже в пути. Всё будет хорошо. Я обещаю.

Но она больше не плачет. Не стонет. И, кажется, даже не дышит. Пугающая, страшная тишина заполняет пространство, забирается под кожу ледяными иглами.

— Майя…?

Его голос звучит жалобно и слабо. Санёль медленно опускает взгляд на её лицо. Оно неподвижно. А её красивые, почти чёрные глаза теперь закрыта словно во сне. Он не думал, что будет скучать по её слезам. По её голосу. По её боли. Но сейчас Санёль отдал бы всё, чтобы она закричала. Заплакала. Сжалась в страхе. Всё что угодно. Лишь бы не молчала вот так. Как мёртвая.

— Нет… — шёпот вырывается у него из горла, сухой, дрожащий, почти беззвучный.

Но когда он осознаёт, что её тело не двигается, не реагирует, не подаёт никаких признаков жизни, этот тихий шёпот превращается в яростный, отчаянный крик.

— НЕТ!

Голос срывается, заполняя комнату грубым, рваным звуком.

— Не смей уходить! Только попробуй уйти! Майя, слышишь меня?!

Санёль хватается за её плечи, встряхивает, пытается хоть как-то вернуть её обратно. Её голова безвольно мотается из стороны в сторону, губы чуть приоткрыты, но никакого ответа нет.

— Майя! — его руки сжимают её слишком крепко, он наверняка причиняет ей боль, но ей должно быть больно, она должна реагировать, она должна хоть как-то показать, что слышит его, что ещё здесь.

Но она не реагирует. Санёль на мгновение замирает. Он чувствует, как по спине пробегает холод, как сердце пропускает удар, как паника превращается в ледяную хватку, сжимающую его грудную клетку. Жизнь без Майи. Без её объятий, без её вечных попыток спрятать слёзы, без её смеха, даже если он был редким в последнее время. Одинокая, пустая и бессмысленная жизнь.

— НЕТ! — он сам не узнаёт свой голос, слишком высокий, надрывный. — Майя, очнись! Очнись, давай же! ПОЖАЛУЙСТА, Майя!!!

Он хлопает её по щекам, мокрым от слёз и крови, беспорядочно и отчаянно. Чувствует, как под пальцами её кожа ещё тёплая, становится всё холоднее. Где-то вдалеке диспетчер что-то говорит, наверное, пытается его успокоить, но он ничего не слышит. Только гул в ушах. Только собственный бешеный пульс, разрывающий голову.

— Давай, давай, давай… — он шепчет, срываясь на хрип. — Очнись!!! Не смей уходить!

Санёль резко дёргает её на себя, снова трясёт, и это, возможно, больно, но, чёрт возьми, пусть лучше будет больно, пусть лучше она закричит, чем… чем вот это.

Но её тело остаётся неподвижным. Он обхватывает её руками, прижимает к себе, чувствуя, как тёплая, липкая кровь пропитывает его футболку, стекая вниз, пачкая кожу, оставляя алые разводы на лице и груди.

— Пожалуйста… — его голос становится слабее. — Только не это…

Она не шевелится. И Санёль боится проверить пульс, боится того, что не найдёт его. Что её сердце уже замерло. Что она уже ушла. Санёль всхлипывает, почти задыхается от собственных рыданий, подтягивает безжизненное тело сестры ближе к себе, бережно укладывает её на колени, обнимает так, словно пытается передать ей своё дыхание, свою силу, свою жизнь. И раскачивается вперёд-назад, укачивая её, как ребёнка. Как тогда, когда она была ещё совсем маленькой, когда он укладывал её спать, обещая, что защитит её от всех кошмаров.

— Тсс… старший брат здесь, — шепчет он. — Всё будет хорошо. С тобой всё будет хорошо. Я здесь.

Одной рукой он поддерживает её голову, другой — трясущимися пальцами заправляет растрёпанные пряди за уши, осторожно проводит большим пальцем по её скуле, стирая с неё слёзы.

— Не уходи, Мэй-Мэй, — просит он умоляюще. — Пожалуйста, только не уходи…

Кажется, проходит целая вечность. Санёль почти перестаёт дышать, чувствуя, как мир вокруг сжимается в тугой, липкий комок из звуков, запахов и паники. Всё сливается в один непрерывный шум — стук его сердца в ушах, глухое эхо собственных рыданий, хриплый, почти неслышный шёпот, который он бормочет, сжимая в своих руках хрупкое, неподвижное тело сестры. А потом раздаются шаги. Торопливые, уверенные, приближающиеся шаги. Он едва успевает их осознать, как на него обрушивается поток голосов — резких, чётких, переплетающихся друг с другом.

— Всё в порядке, — хрипло шепчет он, не зная, слышит ли она его. — Старший брат рядом. Ты не умрёшь. Ты не...

Санёль не успевает договорить — кто-то резко толкает его в сторону, оттесняя от сестры, но он не протестует. Он цепляется взглядом за её слишком неподвижное тело, лицо с красными потёками крови и за руки медиков, стремительно начинающих работу.

— Она отключилась совсем недавно, — выдавливает он, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха, что они приехали слишком поздно. — Она не… она не просыпается.

Одна из врачей наклоняется над Майей, оттягивая её веки вверх, и светит фонариком прямо в глаза.

— Зрачки реагируют.

Её напарник уже опустился рядом, открывая переносной чемоданчик с медикаментами.

— Пульс слабый и нитевидный! — громко сообщает женщина-медик, вытаскивая что-то из набора для первой помощи.

Ещё один мужчина, которого Санёль до этого не замечал, резко хватает его за лицо, поворачивая к себе.

— Как тебя зовут, парень?

Санёль моргает, замешкавшись, прежде чем сдавленно выдохнуть:

— Санёль.

Он пытается вывернуться из чужой хватки и снова посмотреть на сестру, но руки незнакомца крепко держат его голову, не давая ему отвернуться.

— Смотри на меня, Санёль, — голос мужчины твёрдый, но в нём слышится что-то ещё, что-то очень похожее на сочувствие.

Санёль его не слушает. Он смотрит, как Майю укладывают на спину, как кто-то разрезает её футболку, обнажая грудь, как блестящая жидкость выливается прямо на её кожу. Он понимает, что происходит, только когда в чьих-то руках оказывается дефибриллятор.

— Остановка сердца! — резко бросает кто-то. — Анаприлин 2 мг и ставь сразу на 200 Дж.

— Раз! Два! Три! Руки! Разряд!

Резкий электрический импульс заставляет тело Майи дёрнуться вверх, но оно тут же снова падает вниз, безвольно, словно сломанная кукла.

— Асистолия! — кричит один из медиков.

Санёль вздрагивает, сжимая пальцы в кулаки. Судя по их реакции — это нехорошо.

— Лидокаин 80 мг внутривенно. Разряд на 300 Дж!

— Раз! Два! Три! Руки! Разряд!

Майю снова подкидывает, и снова она падает. Врачи не выглядят довольными.

— Не вздумай умереть мне тут, — женщина-медик опускается ниже, приближаясь к лицу Майи. — Я и не таких упрямых, как ты, спасала!

— Ещё раз на 360 Дж! Раз! Два! Три! Руки! Разряд!

— Что там?!

— Нет пульса.

— Начинаю массаж сердца!

Руки медика ложатся на грудь Майи, быстрыми, сильными движениями сдавливая её, снова и снова, пытаясь заставить сердце работать.

— Давай же! Твой брат здесь! Не заставляй его смотреть на твою смерть!

Санёль чувствует, как ноги подкашиваются, как земля уходит из-под него после этих слов.

— Добавим ещё лидокаин?

— Да! 100 мг лидокаина и 300 мг амиодарона внутривенно!

— Есть!

— Эй-эй, не смотри.

Тот же мужчина снова ловит его взгляд, мягко, но настойчиво поворачивая его голову в сторону. Он наклоняется ближе, крепко берет Санёля за плечи, привлекая его внимание. Его голос ровный, уверенный, пропитанный тем самым спокойствием, которое даёт надежду даже в самые отчаянные моменты.

— Меня зовут Марк. Это твоя младшая сестра, да?

Санёль нервно кивает, борясь с желанием снова посмотреть на сестру.

— Слушай меня внимательно, Санёль, — продолжает Марк, глядя ему прямо в глаза. — Я могу остаться здесь с тобой или помочь ей. Что ты предпочтешь?

Вопрос заставляет его застыть на секунду. В горле ком, слова не хотят выходить наружу. Он смотрит на сестру, на её белые, безжизненные губы, на тонкие пальцы, сжатые в слабые кулаки. В груди нарастает паника, но он заставляет себя говорить.

— Помогите ей. Пожалуйста. Это моя младшая сестра. Не дайте ей умереть.

— Хороший выбор, приятель, — кивает Марк, а его губы дрожат в намёке на ободряющую улыбку. — Мы сделаем всё возможное, чтобы ты так и остался старшим братом. Но ты не должен смотреть, понял?

— Давай ещё разок! Раз! Два! Три! Руки! Разряд!

Санёль отворачивается, сжимает веки, не в силах смотреть, как её тело трясётся от разрядов, как оно подскакивает на холодном кафеле, будто выброшенная на берег рыба. Глухие удары тишины сменяются голосами врачей, тревожными, быстрыми, сливающимися в неразборчивый шум. А потом становится слишком тихо. Слишком. Сердце замирает. Он открывает глаза. Электрический импульс снова пробегает по телу Майи, но оно остаётся неподвижным. Медик, сидящий рядом, тяжело выдыхает, печально качает головой и медленно убирает дефибриллятор. Женщина с сожалением поджимает губы и смотрит на часы на своём запястье, а затем произносит слова, которые Санёль не в силах осознать.

— Время смерти 4:43.

Санёль слышит это, но не понимает. Он смотрит на врачей, не в силах уложить сказанное в голове.

— Что… — хрипло выдавливает он.

Врач смотрит на него с сочувствием, но его слова остры, как лезвие, затерявшееся где-то в суматохе.

— Мне очень жаль, но она уже умерла.

Умерла.

Майя умерла.

Умерла.

— Нет! Попробуйте ещё раз! — отчаянно кричит Санёль, указывая на сумку с дефибриллятором. В груди всё переворачивается, его рвёт изнутри невыносимая, раздирающая пустота.

Марк качает головой, медленно вытягивает руку, словно пытаясь его успокоить.

— Парень, послушай, это бесполезно…

— Нет!

Голос срывается, превращаясь в животный крик. Эмоции, до этого сдерживаемые, вырываются наружу ураганом. Вина, страх, ярость, абсолютная, всепоглощающая беспомощность.

— Нет!

Он бросается к сестре, к её холодному телу, цепляется за неё, трясёт за плечи, стараясь разбудить.

— Ты не можешь умереть! — он кричит во всю силу лёгких, пытаясь перекричать неизбежное. — Не смей умирать! Вставай!

Громкие слова превращаются в бормотание, судорожное, срывающееся. Он снова и снова ударяет её по груди, в отчаянной попытке заставить сердце забиться.

— Раз. Два. Три, — шепчет он себе под нос, как заклинание, как молитву, надавливая на её грудь. — Раз. Два. Три.

Он наклоняется, зажимает её нос, вдыхает воздух ей в рот. Ощущает вкус крови и медикаментов, но не останавливается. Снова нажимает на грудь, снова вдыхает, снова и снова, в бессмысленной, отчаянной борьбе с реальностью.

— Давай… Давай же… — его голос ломается, срывается.

Санёль не замечает ничего вокруг. Время словно замедляется, растворяя звуки, голоса, движение. Перед его глазами только застывшее, холодное тело сестры. Мир без неё кажется немыслимым, нелепым и пустым. В нём больше нет её тёплых объятий, нет вечерних прогулок, нет звонков с мольбами забрать её из университета. Она больше не будет жаловаться на парней, которые никак не могут понять, что ей неинтересны отношения. Больше не принесёт ему горячий мятный чай, когда он корчится от мигрени на диване. Не попытается приготовить для него что-то сложнее омлета и не спалит прихватку, стараясь удивить настоящим ужином. И больше не будет этих нежных, почти невесомых касаний, когда она, думая, что он спит, поправляет одеяло на нём.

— Нет... — выдыхает Санёль, голос его срывается.

Он судорожно сжимает её лицо в ладонях, в отчаянии пытаясь согреть ледяную кожу. Он не верит в Бога, но сейчас умоляет его о чуде. Он готов отдать что угодно, только бы Майя вернулась. Только бы открыла глаза. Только бы вдохнула. И она вдыхает. Тихий, едва слышный звук. Такой слабый, что сначала Санёль думает, будто ему померещилось. Но нет. Он опускается ниже, позволяет этому хрупкому дыханию коснуться его мокрой от слёз щеки, ощутить его по-настоящему.

— О, Мэй-Мэй… — всхлипывает он, голос дрожит.

Он торопливо прижимает пальцы к её шее, выискивая слабый, но настоящий пульс. Сердце Майи бьётся. Оно снова здесь, под его пальцами, живое. Несколько секунд тянутся как вечность, прежде чем он, наконец, убеждается в этом.

— Отойди! — раздаётся чей-то голос.

Врачи снова приходят в движение, быстрые, сосредоточенные. Кто-то накидывает кислородную маску на лицо Майи, кто-то ловкими движениями закрепляет бинты, кто-то что-то кричит, но смысл слов теряется в гуле эмоций. Капельницы, пульсометр, шуршание латексных перчаток. Всё это вдруг наполняет Санёля новой надеждой. Если они суетятся, если они продолжают бороться, значит, не всё потеряно. Значит, она жива. Где-то в стороне говорит Марк, его голос мягкий, почти успокаивающий:

— Ты это сделал, парень. Смотри, она снова дышит.

Санёль зажмуривается. На глазах снова выступают слёзы — теперь уже слёзы облегчения. Он открывает их в тот момент, когда Майя моргает, её веки дрожат, глаза мутные, непонимающие, но живые.

— Вот так, милая, вот и всё, просыпайся, — говорит одна из врачей, слегка похлопывая её по щеке.

И Санёль, в первый раз за весь этот кошмарный день, позволяет себе дышать свободно.

— Хэй, думаю, кое-кто будет рад увидеть тебя.

Женщина оборачивается, жестом подзывая его ближе.

— Ей нужно оставаться в сознании. Вы должны говорить с ней.

Санёль едва слышит её слова. Всё, что есть в его переполненной ужасом голове, — застывшие, покрасневшие от слёз глаза. Живые. Майя жива. Он поднимает руки, словно хочет коснуться ее лица, но не решается. А вдруг ее кожа такая же холодная, как тогда?

— Мэй-Мэй?

Он говорит это так тихо, что почти не слышит свой собственный голос. Он боится, что она его не услышит.

— Майя, ты меня слышишь? Мне нужно, чтобы ты не спала.

И вдруг — тихий звук. Едва слышный, почти неразборчивый.

— Мммм.

Санёль замирает, ощущая, как по груди прокатывается волна облегчения. Он, даже прислушавшись, не может разобрать, пыталась ли Майя произнести что-то определённое, и на всякий случай быстро говорит, стараясь удержать её сознание на поверхности.

— Это я, Санёль. Я здесь. Врачам просто нужно, чтобы ты не засыпала, хотя бы ещё немного, — его голос дрожит, но он всеми силами пытался сохранять спокойствие, как будто одной его уверенности может хватить, чтобы удержать Майю в этом мире.

Майя медленно моргает, её веки тяжело поднимаются и опускаются, как будто каждое движение даётся с невероятным усилием. Когда её глаза снова открываются, они лениво бегают по комнате, не задерживаясь ни на чём, пока, наконец, не находят его — обеспокоенное, побледневшее лицо Санёля.

— Сан? — хрипит она слабо, её голос едва слышен из-за кислородной маски. Она пытается пошевелиться, но тут же болезненно стонет, когда один из врачей, наконец, находит подходящую вену и вводит иглу, закрепляя её пластырем.

— Да, я здесь, — поспешно заверяет её Санёль, стараясь говорить ровно, но сам ощущает, как у него подрагивает нижняя губа. — Мне нужно, чтобы ты не спала, хотя бы немного. Мы поможем тебе, слышишь?

Он поднимает руки над её дрожащим, ослабленным телом, но не решается дотронуться, боясь, что любое неосторожное прикосновение причинит ей боль. В голове мелькают тысячи мыслей, и он не знает, что делать. Не знает, как правильно себя вести. Всё, что он может — это быть здесь, рядом.

Один из фельдшеров разворачивает носилки, и слаженными движениями они перекладывают Майю, которая едва реагирует на происходящее. Санёль чувствует, как его сердце сжимается от беспомощности.

— Сан! — вдруг срывается с её губ тревожный звук, и он тут же бросается вперёд, склонившись к ней так близко, что чувствует тепло её дыхания, слабое, но оно есть.

— Я здесь, я здесь. Я никуда не уйду, — обещает он.

Время теряет очертания. Всё происходит как в замедленной съёмке. Он наблюдает, как врачи выносят её из ванной, их движения чёткие и отрепетированные, но в этом механическом порядке есть жизнь, есть надежда. Она дышит. Она слабо отвечает на его вопросы. Она здесь. Его взгляд метается по комнате: на полу валяются уже растаявшие пакеты с замороженными ягодами и насквозь пропитанные кровью полотенца. Липкие, багровые разводы на холодной плитке, на стенах, на его собственной одежде. Санёль с изумлением смотрит на свои руки, покрытые подсохшей кровью. Его дыхание сбивается, а в груди что-то сжимается. Когда он успел так испачкаться? Когда вся эта кровь оказалась на нём? Ему становится страшно, будто он только сейчас осознаёт всю опасность случившегося.

Чья-то рука ложится ему на плечо, осторожно, успокаивающе. Он вздрагивает от неожиданности, и вдруг его тело сотрясает волна тошноты. Адреналин, который до этого гнал его вперёд, оставляя место только действиям, исчезает, уступая место чему-то гораздо более разрушительному. Паника, ужас, слабость — всё это наваливается разом, как гигантская волна, захлёстывая его с головой. Сорвавшись с места, он вырывается из чужой хватки, спотыкаясь, бросается к унитазу, срывает крышку и с глухим стоном выплёвывает туда весь свой ужин. Его плечи содрогаются, пальцы вцепляются в холодный фарфор, он зажмуривается, пытаясь прогнать из головы картины, которые снова и снова вспыхивают перед глазами — неподвижное тело Майи, кровавые пятна и её слабый хрип.

Самое главное — она жива.