Одри (часть 2)

Её группа — не единственная предпочла провести свободное время здесь, в общей комнате. Люди сидят на диванах, облокачиваются на подоконники, валяются прямо на полу, уставшие от безделья. Некоторые лениво листают журналы, кто-то играет в настольные игры, кто-то просто бездумно смотрит в окно. И всё же когда Одри входит, на неё сразу обращают внимание. Она чувствует на себе их взгляды — сначала скользящие, как бы случайные, потом всё более открытые, задерживающиеся на ней, чтобы оценить. И ей это в какой-то степени даже нравится. Нравится ловить на себе восхищение, чувствовать, как зависть слегка жжёт воздух вокруг — будто они готовы отдать всё, чтобы стать ею, хотя бы на мгновение. Что ж, Одри усердно работала ради этого. Работала долго и мучительно: морила себя голодом, считала каждую крошку, каждую калорию, ночами тряслась от холода и голода только ради одного — чтобы однажды гордо поднять подбородок и знать, что чужие взгляды не найдут на ней ни единого изъяна. Но теперь, в клинике, она переживает, что это всё меняется слишком быстро. Одри ощущает это каждой клеточкой. Её ноги больше не выглядят болезненно тонкими, как раньше. Кости, которые некогда выступали наружу даже сквозь одежду, теперь скрыты мягкой, живой плотью. Кожа налилась цветом, а щеки чуть округлились. Она поправляется. Она выздоравливает. Одри знает, что так и должно быть. Что она должна набрать вес, чтобы снова стать здоровой и что, то, что она делала раньше было неправильно. И всё же, идя сейчас к своим друзьям, Одри с трудом удерживается от того, чтобы не прикрыть свой живот руками.

Майя слышит приближающиеся шаги и сразу же оборачивается на звук. Конечно, они уже видели друг друга сегодня утром, и Майя видела и её наряд, и её саму, но всё же при виде Одри она едва слышно ахает, а её глаза расширяются от благоговения будто она смотрит на нечто невероятно потрясающее, а не на девушку, выздоравливающую после нескольких лет издевательств над своим телом и здоровьем. Этот взгляд — этот искренний, неподдельный трепет разливается в груди Одри тёплым, обжигающим чувством. В этот момент всё остальное становится абсолютно неважным. Ни чужие взгляды, ни ядовитые шёпотки за спиной больше не имеют для неё никакого значения. Только Майя, только её влюблённый взгляд, в котором нет ни капли зависти — только восхищение и нежность. Одри подходит ближе и широко улыбается, ощущая, как искренняя радость разливается по венам сладким, тёплым медом. Она легко крутится на месте, демонстрируя свой сегодняшний образ друзьям.

— Какая ты красивая, Одри! — восклицает Ингрид, в её голосе звенит неподдельный восторг.

Одри смеётся и чуть наклоняется, чтобы покрутить на запястье браслеты, видя, как горят глаза у Ингрид от желания "позаимствовать" их. Она почти подпрыгивает на своём месте на диване, с упоением разглядывая её украшения. И Одри ловит в её взгляде хорошо знакомую им всем искорку: явно думает, как бы незаметно прикарманить хотя бы один. Одри внутренне усмехается её слабой попытке скрыть это и делает мысленную пометку держаться сегодня от Ингрид чуть подальше. Или хотя бы лучше следить за своими вещами. Она-то знает, где спрятан её личный тайник в палате, но всё равно не хочется терять любимые украшения из виду. Одри краем глаза замечает, как Виктор, сидящий в кресле, чуть подаётся вперёд, внимательно изучая её взглядом — не вульгарно, нет, а с тем самым очарованным изумлением, которое заставляет Одри ещё выше поднять подбородок.

— Просто невероятно, — тихо произносит он.

Виктор кивает, немного с опозданием подтверждая слова Ингрид, и улыбается Одри своей редкой, немного застенчивой улыбкой. И именно в этот момент Майя резко оборачивается к нему, её глаза сверкают, словно молния.

— Не заглядывайся на мою девушку, Виктор, — предупреждает она с игривой угрозой, но в голосе её звучит реальная, почти осязаемая ревность.

Виктор широко разводит руками, демонстративно сдаваясь, и с ухмылкой откидывается на спинку кресла.

— Всё-всё, сдаюсь без боя, — смеётся он. — Я просто констатирую факт. Разве Одри не выглядит чудесно?

От их внимания Одри чувствует, как к щекам приливает жар, покрывая их лёгким румянцем. Эти слова — "моя девушка" — звучат так легко, так естественно в её исполнении, что всё внутри Одри дрожит от эйфории. Да, она её девушка. А Майя — её. Вот так легко и просто, что не вериться, что это не сон и всё действительно происходит наяву. Она — её, и наоборот. Её охватывает странное, какое-то искрящееся, словно пузырьки дорогого шампанского в бокале чувство — смесь смущения и восторга. Но она стоит прямо, с гордо поднятым подбородком и расправленными плечами. Одри не позволяет себе съёжиться, не позволяет отвести взгляд, словно признавая, что она этого не достойна. И пусть внутри всё ещё живёт страх, всё ещё шепчет своим ядовитым голосом где-то на краю сознания — сегодня он недостаточно силён, чтобы победить. Сегодня она будет сиять.

Майя снова смотрит на неё, одним лишь взглядом обнимая и прогоняя все тревоги. Тёплый, нежный, восхищённый взгляд, словно она, несмотря ни на что, видит перед собой что-то драгоценное и хрупкое, что ей хочется прижать поближе к сердцу и беречь.

— Ты сегодня... ты вообще всегда красивая, но сегодня ты просто сногсшибательная, — шепчет Майя, вставая и подходя к ней.

Её пальцы дрожат, словно она хочет аккуратно поправить прядь волос у лица Одри, нежно касаясь её щеки кончиками пальцев, и она себе в этом не отказывает. Одри давно заметила, что Майя вообще редко отказывает себе в таких порывах, особенно если они касаются её чувств к ней. Руки у Майи горячие, а прикосновения ласковые и едва уловимые, когда она неторопливо заправляет светлую прядь ей за ухо.

— Ты даже не представляешь, какая ты потрясающая.

У Одри перехватывает дыхание. Она улыбается, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, как её переполняет радость, волнение и что-то похожее на надежду. В этот момент для неё не существует никого и ничего, кроме Майи и её сияющих глаз. И впервые за долгое, долгое время она позволяет себе поверить, что с ней всё действительно будет хорошо. Она на секунду теряется в этих ощущениях. Её тело становится лёгким, почти воздушным, и кажется, что, если бы не Майя, крепко державшая её за руку, Одри могла ба даже взлететь. И вдруг — чьи-то сильные руки неожиданно касаются её плеч, словно то ли обнимая, то ли пытаясь удержать на месте. Одри рефлекторно вздрагивает и дергается в сторону, сердце болезненно сжимается от внезапного ужаса и неизвестности. Она отпускает руку Майи, резко оборачивается и тут же выдыхает с облегчением. Это всего лишь Джастин, незаметно подкравшийся к ней сзади с какой-то своей очередной идиотской задумкой.

— Ты меня напугал, придурок, — шипит Одри, толкая друга в грудь.

Голос её дрожит от пережитого страха, который всё ещё отзывается ноющей болью глубоко за рёбрами. Одри пятится от него на шаг назад и складывает руки на груди, словно пытаясь защитить себя. За спиной смеющегося Джастина появляется недовольный Тайлер. Он выглядит не так, как вчера: глаза потускневшие, а плечи ссутулены и опущены вниз. Он бросает на неё короткий, незаинтересованный взгляд, будто вообще не замечает её, и садится в кресло подальше, немного нервно поправляя очки и хватая лежащий неподалеку пушистый плед. Одри провожает его обеспокоенным взглядом, внутри сразу зарождается неприятная тревога — пусть он и недолго с ними, но теперь Тайлер часть их группы, и Одри волнуется за него. Она помнит, насколько тяжело даются первые недели здесь, поэтому и задаётся вопросом: что же всё-таки случилось? Ещё вчера Тайлер смеялся вместе с ними, а сегодня... Может, он плохо спал прошлой ночью? Кошмарами здесь никого не удивишь, да и побочные эффекты от лекарств тоже, к сожалению, не редкость. Или он снова поссорился с Джастином по дороге сюда? Одри хочется верить, что это не так. Тайлеру нужен друг, а Джастин, по мнению Одри, несмотря на свой не простой характер, замечательно подходит на эту роль.

— Так-так, а ну-ка повернись! — командует Джастин, упирая руки в бока и щурясь оценивающе, будто строгий судья на конкурсе красоты.

Одри стряхивает с себя тревожные мысли и фыркает, всё равно подчиняясь. Не ради Джастина, конечно, ради Майи, которая всё это время стоит рядом и не сводит с неё глаз — её взгляд мягкий, как прикосновение тёплой ладони к щеке. Как тихое обещание, что в этом мире, полном страхов и боли, всё-таки есть место, где она может быть собой. И это место — прямо здесь, рядом с ней. Одри невольно улыбается уголками губ, чувствуя, как удовлетворение от её внимания заполняет всё её существо. Яркая ткань платья струится вдоль её ног, и в животе у Одри начинают порхать маленькие, нетерпеливые бабочки.

— Девять из десяти, — наконец заключает Джастин, кивая как настоящий эксперт.

Одри резко разворачивается к нему, приподнимая бровь в преувеличенном возмущении.

— Что, прости? — уточняет она, указав на себя пальцем. — Я десять из десяти. Не меньше.

Твёрдо заявляет Одри. Она мечтает, чтобы эти слова звучали не как бравада и маска дерзости, а как реальная уверенность в себе. Чтобы внутри не всплывал голос матери, с лёгкой усмешкой произносящий: "У тебя такая огромная самооценка, что она вероятно упала в самый низ — вот почему с тобой всё это случилось." Как будто Одри действительно когда-то "любила" себя настолько сильно, что за день позволяла себе съесть только два варёных яйца и небольшое кислое яблоко, после которого есть, как назло, хотелось ещё больше.

— Платье потрясающее! — щёлкает пальцами Джастин, пытаясь подобрать нужное слово.

— Оттенок... морская волна? Ночной бриз? Райская лагуна?

— Сапфировый, — подсказывает Ингрид с дивана.

— Синий, — прерывает их Одри, закатывая глаза. — Просто синий. Не усложняйте.

Джастин театрально поднимает глаза к потолку, будто моля высшие силы о пощаде.

— Нет, ну ты её слышал, Вик? — восклицает он, оборачиваясь к Виктору и прося у него поддержки. — Полное отсутствие творческого настроя. Твоё мнение?

Виктор чуть прикусывает губу, задумчиво глядя на то, как ткань платья переливается на свету. Его взгляд мягкий, но чуть отстранённый, как у художника, оценивающего произведение искусства.

— Что-то между синей сталью и лазурно-синим, — наконец произносит он, пожав плечами.

Пока Джастин что-то ещё бурчит, начиная спор о цветах и всевозможных оттенках голубого, Виктор беззлобно ухмыляется, отказываясь вступать с ним в полемику. А вот Ингрид вовсе не против поговорить и с радостью присоединяется к размышлениям Джастина, кивая в нужный момент и вставляя пару слов от себя. Майя тихо, почти неслышно подходит ближе. Одри ощущает, как тепло её тела вдруг оказывается рядом — совсем рядом. Сердце начинает стучать быстрее, и Одри настораживается, чтобы точно не пропустить ни одного движения. Майя наклоняется вперёд, её коротко стриженные волосы мягко скользят по плечу Одри, а тихий шёпот касается её уха — лёгкий, еле различимый, словно шелест, потревоженных ветром деревьев:

— Кажется я влюбилась в тебя.

Одри резко втягивает воздух, глаза сами собой прикрываются на мгновение, пытаясь справиться с признанием, таким же чувственным, как и в самый первый раз. Шёпот Майи дрожит в ней, будто тонкая серебристая ниточка, привязанная прямо к сердцу. Всё вокруг — разговоры, смех, лёгкая суматоха — будто бы на секунду замирает. Она открывает глаза и сталкивается взглядом с Майей. В этом взгляде нет ни шутки, ни иронии, только понимание. Одри улыбается — робко, как будто ей страшно поверить в это по-настоящему, и виновато, за то, что пока не может сказать того же вслух. Она не знает, что делать, мысли в голове путаются, оставляя Одри совершенно беспомощной наедине с охватившими её чувствами. Майя едва заметно касается её пальцев своими, быстро и осторожно, почти незаметно для остальных: "всё хорошо, ты не обязана ничего говорить в ответ", вот что означает этот жест. Своим спокойствием Майя будто приглашает её в тихий, невидимый мир, где существуют только они вдвоём и где можно молчать, бояться и радоваться — и всё это вместе. Бабочки в животе у Одри расправляют крылья, трепеща с новой силой. Майя всё ещё стоит близко, так близко, что Одри чувствует тонкий запах её шампуня — что-то сладкое и едва уловимое, как мёд и весенний воздух, наполненный полевыми цветами. Одри пытается сделать шаг назад, чтобы прийти в себя, но Майя вдруг ненавязчиво касается подола её платья.

— Здесь, — шепчет она, едва заметно улыбаясь, — чуть завернулось...

Её пальцы осторожно разглаживают ткань на бедре Одри, движение почти невесомое, трепетное, будто Майя боится напугать её или разрушить этот хрупкий момент. Одри замирает, не смея даже дышать. Кожа под лёгким прикосновением будто вспыхивает огнём, разгоняя этот жар по всему телу. Бабочки в животе не просто трепещут — они взлетают целой стаей, подбрасывая её вверх, в головокружительном, пьянящем чувстве безграничного счастья. Майя отступает на полшага назад, её пальцы неторопливо поднимаются вверх и скользят вдоль талии Одри, не спеша отпускать.

— Готово, — тихо говорит она, словно сообщая что-то очень важное.

Одри улыбается — широко и ослепительно, с тем особенным счастьем, которое невозможно спрятать.

— Спасибо, — хрипло выдыхает она, едва справляясь с дрожью в голосе.

Ингрид тяжело вздыхает, подпирая щеку рукой, и долго, задумчиво смотрит на Одри.

— Хотела бы и я...

Она обрывает себя на полуслове, быстро прикрывая рот рукой, будто слова вырвались сами, без разрешения. Майя бросает на неё предупреждающий взгляд — короткий, но очень выразительный. Ингрид вздрагивает и тут же морщится, начиная нервно теребить край диванной подушки, как будто извиняясь без слов. Одри сразу догадывается, что именно она собиралась сказать.

Человеку с диагностированным расстройством пищевого поведения лучше не делать таких замечаний, даже самые невинные, даже искренние комплименты могут ранить куда глубже, чем кажется. Фраза вроде "О, ты так похудела! Отлично выглядишь!" может обернуться ядом. Потому что человек слышит не похвалу — он слышит, что раз сейчас он выглядит отлично, значит раньше было хуже, раз он похудел, то значит раньше был лишний вес и раз теперь он нравится людям больше таким, то ему стоит постараться ещё немного. Надо голодать ещё строже и тренироваться ещё изнурительнее, даже не понимая зачем это. Ещё, ещё и ещё, и так, по дюйму, шаг за шагом, человек перестаёт видеть в зеркале себя. Он видит только лишние фунты округлившиеся щёки, бедра, которые кажутся слишком широкими, даже если окружающие уверяют его в обратном — в зеркало он не видит ничего кроме них.

Так что Одри понимает, что хотела сказать Ингрид, а точнее чем она хотела восхититься. И понимает слишком хорошо. Когда она шла сюда, она судорожно ловила своё отражение в каждой отражающей поверхности, сверяясь сама с собой: не увеличился ли вдруг живот, не опухло ли лицо и не обвисла ли кожа на руках за эти несколько минут. Она рассматривала себя в окнах и даже в блестящих ручках дверей, желая убедиться, что всё в порядке. И все же осталась недовольной.

— Мне всё нравится! — с напускной лёгкостью восклицает Джастин, нарушая повисшее напряжение своим вечно весёлым голосом.

Одри благодарно ловит этот спасательный круг и улыбается чуть шире, чем хочет на самом деле.

— Тогда почему же всего девять из десяти?

Прищурившись, спрашивает она, позволяя Майе усадить себя рядом с собой на диван и тут же незаметно сдвигается ближе, так что их плечи почти соприкасаются. Джастин только равнодушно пожимает плечами, лениво провожая её взглядом.

— Прости, милашка, — драматично вздыхает он, прижимая ладонь к груди, — но я снял один балл за придурка.

Он кивает в сторону Виктора с такой театральной грустью, что Одри невольно смеётся над его реакцией. Виктор только поднимает руки вверх, как бы говоря: "Я тут вообще ни при чём!"

— Ты, между прочим, глубоко ранила мои чувства, — продолжает Джастин, вытирая мнимую слезу со щеки.

Тут с другого конца комнаты раздаётся глухое бурчание. Тайлер, полулёжа на диване, с головой укрывшись пледом, язвит даже сквозь зевок:

— Какая трогательная картина. Не хватает только взяться за руки и дружно начать петь про любовь и единорогов, улетающих в закат.

Ингрид смущённо хихикает, а Джастин ухмыляется, лениво подтягиваясь:

— Ну вот, кто-то опять в ударе.

Он кидает взгляд на Тайлера, видит, как тот зарывается лицом в подушку, и голос его становится чуть тише, серьезнее:

— А вообще... не обижайтесь. Это он не потому, что нас терпеть не может. Просто, — Джастин пожимает плечами, — тяжело быть душкой после ночи, полной кошмаров.

Ингрид беспокойно кусает губу. Виктор будто хочет что-то сказать, но потом только вздыхает и отводит взгляд.

Но Одри больше не обращает внимания на Джастина или Тайлера— весь её мир сейчас сужается до одной-единственной точки: Майя. Она сосредотачивается на ней, на её тепле, на её руках, на её дыхании. Майя с радостью принимает её в свои объятия, обнимает крепко, но бережно, словно Одри — что-то хрупкое и драгоценное. Одри прячет лицо на её плече, вжимается так плотно, как будто хочет спрятаться от всего мира. Она чувствует, как мягкая ткань футболки Майи приятно шуршит о её щёку, а само плечо чуть вздрагивает от её тёплого дыхания. Майя тихонько хихикает и, не размыкая объятий, проводит рукой по её волосам — нежно, терпеливо, будто разгоняет с Одри невидимые тени. Одри машинально поднимает руку, и Майя ловит её запястье, зубами стягивая заранее подготовленную синюю резинку со своей руки. Спокойно и сосредоточенно, она начинает пальцами аккуратно перебирать её непослушные локоны, будто бы расчёсывая их без расчёски, только руками, чувствуя каждую прядь. Одри медленно сползает ниже, сворачивается клубком на её коленях, так чтобы Майе было легче до неё дотянуться, и та с улыбкой чуть подгребает её ближе, устраивая поудобнее, чтобы ни одна часть тела Одри не затекла.

— Что желаете сегодня, мисс? — шепчет она, склоняясь к самому уху Одри. — Французскую косу или рыбий хвост? Могу сделать на свой вкус... но тебе может не понравиться результат.

Одри ощущает, как на неё накатывает тяжесть — усталость после долгой терапии, тяжёлых разговоров и напряжения всего дня. Она еле-еле пожимает плечами, не открывая глаз.

— Всё равно... потом если что попрошу Виктора переплести, — бормочет она.

Майя смеётся тихо-тихо, как будто боится потревожить её, и лёгонько дёргает за прядку волос. Одри, несмотря на вялость, не может сдержать лёгкий смешок, который сам собой срывается с её губ. Где-то за пределами их маленького мира раздаётся смех Виктора, а потом и громкий, игривый голос Ингрид, умоляющей его заплести и её тоже. Но Одри это почти не касается — все посторонние звуки проходят словно сквозь воду.

— Грубиянка, — нежно шепчет Майя, продолжая массировать кожу её головы, аккуратно распутывая волосы.

— Ага, я ужасна, — сонно соглашается Одри, чувствуя, как каждое прикосновение Майи растворяет остатки тревоги.

И вдруг она чувствует мягкий поцелуй в висок, тёплый, почти невесомый. И сразу за ним — тихий, искренний шёпот:

— Ты самое лучшее, что со мной случалось за всю жизнь.

Одри замирает на мгновение, затем крепче жмурится, словно хочет сохранить эти слова в памяти. И всё же она не может удержаться от колкой, привычной реплики:

— Грустная, однако, у тебя была жизнь.

Майя только тяжело вздыхает в ответ на её иронию, но её пальцы не останавливаются — всё так же мягко скользят по волосам, по коже головы, словно заколдовывая Одри.

Где-то рядом, будто сквозь вату, до неё доносятся обрывки разговоров.

— Я бы тоже хотела, чтобы мне кто-то так заплетал волосы каждый день, — мечтательно вздыхает Ингрид, судя по звуку, перебирая в руках подол своего свитера.

— Могу тебя тоже заплести, но только если не будешь жаловаться потом, — смеётся Виктор. — Я же самоучка.

— Главное же внимание, а не идеальная причёска! — настаивает Ингрид, и Одри слышит, как она хихикает, чуть по-детски. — А мне большего и не надо!

Джастин тоже вмешивается, его голос ленивый, полушутливый:

— Тогда, если уж на то пошло, я хочу, чтобы мне делали массаж головы двадцать четыре на семь. Кто запишется добровольцем?

— Только если сначала ты начнешь приносить мне свежесваренный кофе прямо в постель, — парирует Виктор. — Будешь добровольцем?

Они перебрасываются короткими колкими фразами, смех периодически вспыхивает и гаснет, словно маленькие огоньки в ночи. Одри улавливает всё меньше и меньше слов. Отдельные фразы всплывают в её сознании, путаются и сразу же растворяются. И вскоре под неслышные разговоры и ласковые прикосновения, Одри, сама того не заметив, медленно и окончательно засыпает на коленях у Майи — спокойно и тихо, впервые за долгое время чувствуя себя в полной безопасности.

***

Одри была невероятно счастлива. Внутри неё всё пело и звенело от радости, словно хрустальные колокольчики, ведь наконец-то она открыла для себя тайну стройности. Теперь ей не нужно было мучительно считать калории или судорожно читать состав на упаковках. Больше не было страха перед сыром, мясом, газировкой или даже шоколадом — всем тем, что раньше казалось запретным плодом. Всё, что нужно было — это просто мило улыбнуться и на минутку «отлучиться» под предлогом поправить макияж.

— Я идеальна, — шептала она себе под нос, едва слышно, почти убедительно.

Одри уже безошибочно выполняла заученные действия. Отработанным до автоматизма движением она вставала на колени, опиралась тонкими руками о холодный кафель и аккуратно засовывала два пальца себе в рот, глубоко, давя на основание языка. Её тело тут же пронзала неприятная, но ожидаемая дрожь. Кислая, обжигающая волна поднималась вверх по горлу, и в следующий миг она освобождалась от всего лишнего. Когда всё заканчивалось, Одри, тяжело дыша, стирала с уголков рта влажные пятна. Она поднимала глаза на своё отражение в зеркале — на бледную, уже ставшую болезненно серой кожу, растрёпанные волосы и потёкший макияж. Но главное — на обострившиеся скулы и на худую, словно выточенную в камне фигуру.

Её губы, побелевшие от напряжения, медленно растягивались в натянутой улыбке. Ногти стали ломкими, покрытыми слоями прозрачного лака, словно бронёй, чтобы скрыть растущие трещины. Дома она давно перешла на зубную щётку — это было намного эффективнее, но всё равно не спасало от всех проблем: её кожа, несмотря на многочисленные крема, стала суше, болезненнее на ощупь, но густой тональный крем надёжно скрывал все изъяны. Волосы... Она машинально проводила по ним пальцами: красивые на вид, они на деле стали жёсткими, ломкими и лишёнными жизни. Запах... едва ощутимый привкус рвоты смешивался с её любимым парфюмом и сладковатым привкусом мятной жвачки.

— Я идеальна, — упрямо шептала Одри, сжимая тонкие пальцы на краю раковины так сильно, что костяшки белели.

В глазах стояли слёзы, и она быстрым движением их стирала — не хотелось, чтобы глаза опухли ещё больше.

— Осталось ещё немного.

Глубокий вдох. Слабая дрожь в коленях. Она смотрела на своё отражение, на девочку-призрака с натянутой кожей и воспалёнными глазами, и сжимала кулаки так, что ногти врезались в ладони.

— Я идеальна, — говорила она почти умоляюще.

Она вставала боком, напрягала живот, расправляла плечи и с придирчивостью скульптора осматривала контуры своего тела. Бёдра — тонкие. Талия — узкая. Рёбра — будто бы вот-вот проступят сквозь кожу. Одри удовлетворённо выдыхала, чувствуя секундное облегчение, но чем дольше она смотрела на себя, тем больше недостатков начинала видеть. Маленькие складки на животе, неправильный изгиб бедра, слишком круглые щёки и покраснение у уголка губ. Сердце начинало стучать чаще, а пальцы снова дрожали.

— Всё ещё недостаточно идеально, — шептала она в пустоту, и в её голосе звучала тихая, безжалостная ярость.

Сначала Одри пыталась обмануть своё тело, жуя слишком калорийную и слишком опасную для фигуры её мечты еду и выплёвывая её в салфетку. Но удержаться было просто невозможно: после каждого кусочка ей хотелось ещё и ещё. И в итоге она съедала гораздо больше, чем собиралась, пока живот не становился круглым и уродливо натянутым, неприятно выпирая из-под облегающих кофточек и лёгких платьев. Хотя, в сущности, это не было важно. Всё равно через несколько минут она, наклонившись над унитазом, избавлялась от этой мерзости.

Потом Одри пробовала другую тактику — одно яблоко в день. Только одно. Мелкое, зелёное и настолько кислое, что её скручивало изнутри. Она сгрызала его до самого хвостика, но вместо чувства контроля приходил только нестерпимый голод. Ей хотелось есть настолько отчаянно, что она снова срывалась, жадно глотая всё, что попадалось под руку. А затем — снова зубная щётка, снова холодный кафель ванной комнаты, снова болезненные судороги в животе.

И вот тогда Одри приняла опасное решение: не есть вообще. Сначала это ощущалось как пытка: живот сводило адской болью, в ушах шумело, а перед глазами всё время плясали чёрные пятна. Но через несколько дней она к этому привыкала. Физическая боль стала знакомой и понятной, почти приятной. Она заглушала то, что было гораздо страшнее — внутреннюю пустоту.

Знакомые в университете, и даже первые встречные на улице, не переставали ей восхищаться, из раза в раз повторяя как хорошо она выглядит и что новая диета однозначно ей к лицу. Девушки умоляли её поделиться своим секретом, а парни оборачивались ей вслед, роняя книги и тетради из вмиг ослабших рук. Они даже не представляли, какую страшную цену ей приходилось за это платить.

— Ах, ты такая красивая, Одри! — восхищённо шептали её однокурсницы, бросая завистливые взгляды украдкой. — Вот же тебе повезло...

И Одри научилась жить этой похвалой, этим восхищением с завистью в голосе. Это стало её игрой, неким испытанием и новым смыслом: стать ещё идеальнее. Насколько долго она сможет продержаться вот так без еды совсем? День? Два? Неделю? Она верила: если смогла один раз, сможет и снова.

К её глубокому разочарованию тело быстро начало сдаваться, показывая миру её истинное лицо. Больше не помогал ни плотный слой тонального крема, скрывающий синеватые круги под глазами, ни толстые свитера, до этого так хорошо прятавшие впалые плечи. Она всё ещё улыбалась себе в зеркале, натянуто, как марионетка, пока в голове гудело неприятным фоном одно слово: «Недостаточно». Возможно, никто бы и не обратил внимания — Одри отлично скрывала все следы и ловко отводила возникающие подозрения даже у самых внимательных. И ей бы всё сходило с рук и дальше, если бы не то, что она упала в обморок прямо в середине лекции, на которую она приходила только ради зачёта: Одри почувствовала, как стихают звуки вокруг, а перед глазами увидела пляшущие темные пятна и на едва держащихся ногах попыталась выйти из аудитории. Она успела только подняться со своего места и сделать пару неуверенных шагов к двери прежде, чем упала. Всего секунды хватило, чтобы сотня глаз обратилась на неё только вот в этот раз Одри не была рада вниманию — она уже лежала на холодном полу, слыша вокруг себя испуганные вскрики, видя склонившиеся над ней обеспокоенные лица и с трудом борясь с потерей сознания. Эффектно, конечно, но это имело свои последствия, особенно когда медсестра сняла с неё мешковатый свитер и увидела то, чего не должна была. Одри отвезли в больницу прямо из университета.